Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
Хасим уже десять лет был членом партии большевиков и старался жить, как учит партия. Поэтому он отбрасывал прочь мысли о своей слабости, стыдился их, надеялся, что его участок выйдет вперед, и целые дни посвящал работе. Когда участок поправится, он поведет туда сына.
До обеда Хасим не имел времени даже на то, чтобы выкурить трубку. Когда прогудела портовая сирена, Хасим вошел в конторку. Он знал, что встретит здесь лучшего бригадира грузчиков Наливкина, задававшего тон на участке.
Кирилл Петрович Наливкин, мужчина лет сорока, коротко остриженный, с проседью в волосах, сидел за столом, ел бутерброды и запивал молоком. Хасим поздоровался с ним. Наливкин улыбнулся и показал на литровую бутылку с молоком:
— Корова отелилась. Может, выпьешь стаканчик?
Абдулин отрицательно покачал головой, тяжело опустился на стул, набил трубку и, не поднимая глаз, сказал:
— Я к тебе, Петрович, за помощью.
Когда-то, лет пятнадцать назад, когда Хасим был рядовым бригадиром, Наливкин работал в его бригаде.
Неторопливо подбирая слова и машинально уминая махорку в трубке, Хасим рассказал, что их угольный участок плетется в хвосте, где-то на шестом месте.
— Почему ты пришел ко мне? — спросил Наливкин.
Хасим не спеша раскурил трубку, затянулся махоркой. В конторке было очень тихо.
— Ты спрашиваешь, почему я пришел к тебе, — сказал Хасим. — А к кому я пойду? К кому приходил Ефим Григорьевич, когда в порту было трудно? К нам, к рабочим.
— Разве я не выполняю норм? — сказал Наливкин, взглянув на Абдулина. — Разве я не выполняю своих социалистических обязательств?
Хасим кивал головой?
— Выполняешь; лучшей бригады нет на участке.
— Что ж ты мне говоришь, что наш участок отстает?
Хасим курил, качая головой, и смотрел на дальний конец стола. Он думал, как объяснить Наливкину, как рассказать о том, что он чувствует и думает, как просить у него помощи, чтобы Петрович сердцем понял и всем сердцем ответил. Когда-то они угадывали мысли друг друга.
— Помнишь, Петрович, как мы с тобой строили этот участок, — начал Хасим, — помнишь, как в сорок пять градусов мороза мы рыли котлованы и зажигали костры, чтобы греться. Ты тогда из Перми только приехал и говорил, что уральцам всё нипочем, и не ходил греться. А я тогда думал, что это такое «уральцы», смотрел на тебя и тоже не ходил греться. А Ефим Григорьевич говорил на собрании, что мы уральцы, Наливкин и Абдулин, служим примером. А я всё не мог понять, почему я уралец, и думал, что это просто лесные люди.
Хасим выбил пепел из трубки и умолк, потом поднял голову и улыбнулся.
— А помнишь, как наша бригада была всегда первой в порту, помнишь, как однажды Ефим Григорьевич созвал собрание…
Наливкин тоже улыбнулся и видно было, что эти воспоминания ему приятны и будят в нем теплые чувства.
— А ты меня толкал вперед, чтобы я выступил, — вспомнил Наливкин. — Ну и сила у тебя была, а язык как будто связан. Ни тпру, ни ну…
Хасим рассмеялся:
— Да, было, было это, а теперь наш участок на шестом месте.
— Что ж ты сравниваешь, Хасимыч, — прервал Наливкин, — раньше один наш участок и был весь порт, а теперь целый город, десять километров, восемь участков, а кранов, а моторов! Что же, если наш участок сейчас и не на первом месте…
— Ой, не говори так, Наливкин. Что ж, по-твоему, сложить руки и сказать: «Мы старики, мы неспособны, мы выходим из соревнования»?
— Я не говорю этого. Не чья-нибудь, а моя бригада на общепортовой доске почета.
— По тебе весь участок равняется, Петрович. Если бы ты пересмотрел свои обязательства, повысил их, а?
Наливкин задумался, а Хасим набивал трубку. Он всё сказал, больше ему нечего было добавить. Он чувствовал, что Наливкин понял его.
— Я сделаю всё, что нужно. Пересмотрим обязательства. Только надо поднять и механизаторов.
В контору возвращались служащие. Наливкин спохватился, что уже поздно, и, ничего больше не сказав, выбежал вон.
Прозвучала сирена. Хасим медленно раскуривал трубку; он опоздал обедать, и столовую уже, вероятно, закрыли. Но у него было такое чувство, будто только что он сделал очень большое, очень важное и хорошее дело, и ему не хотелось есть.
2
Мирза проснулся в девятом часу. Из сада несся пряный аромат цветения. На столе под яблоней шумел самовар. Мирза из окна видел, как мать хлопотала, и когда она поворачивалась к нему, он улавливал спокойное и счастливое выражение ее лица, которое в первые минуты встречи показалось ему преждевременно постаревшим и усталым.
Мирза вышел в сад, прищурился на солнце и, чувствуя себя вполне счастливым, сел к столу.
— Доброе утро, мама, — сказал он.
Галиме засуетилась, стала подвигать сыну кушанья, и во всех ее движениях чувствовались нежная забота и счастье матери.
— И ты садись, я без тебя не буду.
— Хорошо, хорошо, Мирза, я сейчас.
У Мирзы было свежее и такое же, как у отца, широкое лицо. Черные густые брови усиливали сходство. Галиме не могла наглядеться на сына, а глядела она на него украдкой, и слезы радости невольно выступали на глазах.
Четыре старших ее сына погибли на войне. Мирза проделал весь поход от Сталинграда до Берлина и на пиджаке у него тянулись две пестрые полоски. В последний день войны он был ранен в ногу и теперь слегка прихрамывал. Ему приходилось часто лечиться на курортах. И Галиме думала, что вот опять он скоро уедет куда-то на юг, а потом вернется в Москву учиться, и она опять его долго не увидит.
А Мирза ел с аппетитом и улыбался матери, деревьям, солнцу, всему миру.
Позавтракав, Мирза ласково сказал матери:
— Ну, что ты плачешь, мама?
Галиме сквозь слезы улыбнулась и сказала, что она вовсе не плачет.
Мирза смотрел на небольшой отцовский сад, на деревья с птичьими гнездами, на цветущие кусты малины и чувствовал, что этот сад, этот дом и весь город были попрежнему близки и дороги ему.
Когда Мирза приехал домой, новый город сначала его просто ошеломил. Мирзе случалось читать в газетах сообщения о своем поселке, да и отец в письмах
