Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
Хасим — кряжистый человек с широким лицом, крупными чертами и медлительными движениями. У него добрая душа. Он любит деревья, траву, птиц и когда ходит по лесу, то ласково смотрит на все творения природы…
У опушки стояла высокая стройная пихта, окруженная толпой таких же стройных, но более низких сосен. Они стояли, величаво насторожившись, как будто ждали чего-то… Пробегал ветерок, ветки шумели, верхушки сосен слегка раскачивались, и казалось, что они кланялись величавой пихте и что-то ласково шептали ей. В глубине леса дятел неугомонно стучал: тук да тук. Потом неожиданно умолкал, точно прислушиваясь к трелям других птиц.
Утренняя заря пробивалась сквозь густые верхушки деревьев. Нежные солнечные блики падали на муравейник у старой сосны.
Хасим неторопливо шел по тропинке, приветствуя пихту и ее «поклонниц», улыбаясь заре. Под ногами у него шуршали прошлогодние сухие иглы сосны и пихты. День только занимался, а в лесу уж было душно и пахло смолой.
Издалека доносился глухой гул, лязг железа. Лязг и гул постепенно приближались, и в лесу раздавался свист паровоза. Шум поезда нарастал, потом проносился мимо, слабел и вскоре затихал. Только легкое облачко дыма стлалось над лесом.
Тропинка обрывалась. Хасим выходил к железнодорожному полотну. Напротив — серая избушка, стрелка и семафор. Это разъезд. А дальше, за полотном, снова лес. Он тянется далеко. Всюду, куда ни глянешь, — сосна и пихта, пихта и сосна. Отсюда Хасим каждый день ездил товарным поездом на ближайшую пристань выгружать из барж и с пароходов десятипудовые кули и ящики.
Вечером он возвращался домой. Дома надевал тюбетейку, снимал башмаки и в одних носках становился к восточной стене, проводил ладонями по лицу и, раскачиваясь, совершал вечерний намаз.
Хасим был добрый человек и, помолившись, терпеливо ждал за столом, пока Галиме приготовит самовар и еду. Насытившись, садился у порога дома, брал на колени самого маленького сына Мирзу, закуривал трубку и благодушно глядел на весь окружающий мир и на жену, копавшуюся в огороде или тащившую ведра с водой. Иногда в нем шевелилась жалость, когда он замечал, как чернело лицо Галиме под непосильной тяжестью, как она устало припадала к грядам. Но он ничего не мог поделать, ибо хорошо знал традицию, быть может освященную самим кораном. Да и все татары поселка так считали: возиться в огороде, окучивать картошку, таскать воду из колодца мужчине не пристало.
Был третий год первой сталинской пятилетки. На лесной разъезд с запада прибыли поезда с оборудованием, рабочими и инженерами. Хасима позвали разгружать платформы. Потом оборудование тащили через лесную тропинку, по которой каждое утро Хасим ходил к разъезду.
Через несколько месяцев старый Бутышин преобразился. Слева от поселка выросла электростанция. У Хасима, как и у всех в поселке, появился электрический свет. Землю в лесу вскопали и сделали траншеи, спускавшиеся к реке. В них установили мощные транспортеры. От разъезда провели через лес железную дорогу, по которой стали прибывать маршруты с углем. Лес потеснился. Стройную пихту вместе с ее «поклонницами» — соснами срубили. Плотники отесали пихту и сосны и выстроили из них баню, в которой каждый четверг Хасим с удовольствием парился.
Бутышин стал портом, а разъезд превратился в станцию, лесная тропинка — в шоссейную дорогу. В конце ее, у полотна железной дороги, поставили шлагбаум.
Вскоре, вслед за первыми инженерами и строителями, в Бутышин приехал маленький черноволосый человек в очках, Ефим Григорьевич Бережной. Его выбрали секретарем партбюро. Парторганизация была крупная — большинство приехавших инженеров и рабочих были коммунистами.
Хасим Абдулин перестал ездить на пристань. Каждое утро он выходил из своего дома, пересекал новую шоссейную дорогу и оказывался в порту. Он грузил на транспортеры уголь, доставлявшийся прямо из вагона на баржу. Абдулину даже неловко становилось за свой труд, таким легким он ему казался. Природа наградила Хасима большой физической силой, и тяжелая работа его мало утомляла.
Хасима пригласили в новое бревенчатое здание, на котором серебряными буквами было написано: «школа». Днем там учились дети русских и татар, а вечером — взрослые грузчики.
Абдулин наблюдал жизнь новых людей. Но больше всего его интересовал Бережной. Когда Хасим работал в ночной смене, то замечал, что в окне кабинета секретаря всегда светился огонь. Часто секретарь появлялся на участке глубокой ночью и спрашивал у рабочих, почему задерживается выгрузка вагонов. Иногда Бережной говорил:
— Приходите сегодня, Абдулин; будет открытое собрание.
— Хорошо, Ефим Григорьевич, — неторопливо отвечал Хасим и вдруг чувствовал неловкость от того, что такой видный человек так просто к нему обращается.
Хасим слушал внимательно, что говорил секретарь, и про себя повторял его слова, еще не вполне уясняя их смысл: «в братском содружестве со всеми народами мы преобразовываем страну… Русские, татары, украинцы, удмурты в невиданно короткий срок построили мощный индустриальный порт, имеющий большое хозяйственное значение…».
Хасим не понимал значения таких слов, как «содружество», но ему приятно было, что рядом со словом «русские» секретарь произносил слово «татары», что, по его разумению, значило «вместе, как братья в одной семье». И Хасим стал очень уважать Бережного за ум, за ученость и за его поступки.
Всех рабочих наделили семенами, прибавили им земли. Хасиму тоже прибавили земли и семян и Галиме теперь обрабатывала восемь соток. Все знали, что это дело рук Ефима Григорьевича.
Дом Бережного стоял рядом с новым домом Хасима, и оба они по-чудно́му назывались «коттеджами». Из окна Хасим мог видеть, что делается у соседа в сенях. Огороды их были смежными, и дети Хасима играли вместе с детьми Бережного.
Однажды Абдулин после работы пришел домой, снял ботинки и умылся, потом в одних носках подошел к окну, выходящему на восток, и, как обычно, раскачиваясь и проводя ладонями по лицу, совершил молитву. После этого он по очереди приласкал всех детей и сел к столу, ожидая еды.
День уже клонился к концу, но Галиме всё еще была на огороде, окучивала картошку и не заметила, что муж уже пришел. Абдулин долго и терпеливо сидел, болтая с детьми, но в конце концов вышел на порог, чтобы напомнить о себе жене. Его могучие плечи были так широки, что заняли весь дверной пролет.
Абдулин постоял несколько минут, наблюдая, как жена секретаря партбюро Галина Осиповна, высокая, светловолосая женщина, сидя на корточках, копалась на грядах, а ее дети помогали ей. Потом Хасим перевел взгляд на Галиме, которая шла от колодца к огороду, сгибаясь под тяжестью коромысла с двумя ведрами. Когда она проходила мимо дома, Хасим мягко сказал:
— Галиме, я жду!
Женщина споткнулась, уронила коромысло и, потеряв равновесие, упала. Галина Осиповна
