На простор - Степан Хусейнович Александрович
Когда шли назад, отец вдруг сказал:
— Нигде тут нет чертей. Водятся они только во-о-он там, в Акинчицах. Что ни пан, ни подпанок, то и черт лихой...
Альбуть
— А боже ты мой милый! А мамочки родненькие! — причитала Ганна, вытирая слезы передником.— А за что это на нашу несчастную голову свалилась такая беда? 3а какой грех такие муки? Почему ж это счастье нас обходит? Чуяло недоброе мое сердце...
И впрямь беда пришла на порог лесничовки: надо было перебираться на новое место. Бросать хозяйство, обжитой угол, где вложено столько труда, и снова начинать все сначала. Надо переезжать... Да еще куда? В Альбуть, в болото, где путной земли — только справной бабе сесть; ни хлеба посеять, ни огород посадить, а лесничовка, что их хлевушок...
— Другие век проживут на одном месте,— шакале Ганна.— Погляди, Колковский или, скажем, Астахнович тоже лесники, а уже второй десяток лет никуда не трогаются... А тут гоняют, гоняют человека, как Марка по пеклу. Ласток тоже не бог весть что, да мы же тут хоть малость обжились... На одном месте и камень мхом обрастает. Сколько мы тут недоспали, недоели, одному богу известно!..
— Перестань, Ганна, причитать,— успокаивал Антось.— Большей бы нам беды не было. Думаешь, Михалу сладко? Что он, сам набивался? Или провинился чем-то, что его гонят на новое место? Трудился верой и правдой, старался, а что с того? Кто больше горб ломает, тем и помыкают. Его и в Падеру глухарей выслеживать, его и в Денисковичи на медвежью охоту, его и рыбу ловить, его и уток стрелять... Что ж, такая доля наша... Был бы свой клочок земли, черта с два — никто бы не указывал, с места на место не гонял. А тут... Бедному Ивану нет нигде талану! Ничего не поделаешь — будем собираться в Альбуть... И там люди жили, и мы как-нибудь проживем,— рассудил дядька.
Михал сидел на скамье, опустив голову, и молча.
— Ну, кончила исповедь? — обратился он наконец жене.— Тогда я скажу. Плачь не плачь — все равно не поможет. Амброжик Демидович едет на наше место в Ласток, а в его Луговатую — Гилярик Скворчевский... Надо укладываться, я уже наказал в Миколаевщину своим, чтоб приехали...
И вот настал день — в Ласток снова съехались свояк дед Юрка, Карусь Дивак, дядья Петрусь и Евхим. На подворье стояла сутолока, как на ярмарке. Мужчины увязывали возы, женщины складывали разную мелочь. Когда вошли в хату посидеть последний раз за столом и выпить по чарке на счастье, мать залилась слезами.
— Хватит, Ганна! Вот уж глаза на мокром месте! — набросились на хозяйку.— Глядишь, на новом месте будет не хуже...
***
Старая лесничовка с соломенной стрехой, наехавшей на окна, как великоватая шапка на глаза, стояла сразу за криничкой, под высокими дубами. Справа от хаты приткнулось гумно, скособоченное от ветхости, справа — амбарчик и маленький хлевушок, похожий скорее на свиной закут. Крыша на гумне и хлевушке дырявая, солома взодрана, дверь от амбарчика валяется в грязи у колодца.
Мужчины вошли в пустое гумно, где ветер забавлялся с запыленной паутиной, посмотрели на кучу прелой соломы, покачали головами.
— Не было тут хозяйского глаза,— сказал дядька Антось.
Потом мужчины заглянули в хлев, обошли огороженное в одну жердь подворье и направились в поле. Ближе к лесу зеленел хохолок жита, посеянного Гилярием Скворчевским, рядом два загона картофлянища, а остальные десятины две давно уже, видимо, были заброшены: земля взялась дерном, поросла сивцом и сухим мохом, кое-где в едва приметных бороздах пробились молодые сосенки.
— Незавидная земля,— сказал Михал,— но не хуже, чем в Ластке.
— Дать только навозу — жито будет,— вставил Евхим.— А вон там, у опушки, пшеницу можно посеять.
Мужчины еще долго топтались бы, осматривая этот одичавший, пришедший в запустение клочок земли, если б хозяйка не позвала их в хату...
Кому как, а хлопцам новое место сразу пришлось по душе. Такое вокруг раздолье, столько всего незнакомого, необычного и интересного. Вон там, за лозняками, течет Неман. Раздольно катит река свои воды, кое-где вышла из берегов, разлилась по низинам. Возле самой усадьбы в кустах струится небольшой ручеек. Мелкий, берега заросли аиром и ольшаником, но побродить с топтухой можно. Рыбка водится: дети сами видели пескарей...
Но самое заманчивое и интересное в Альбути — это дорога, которая выходит вблизи Акинчиц на минский большак. Эта дорога открывала для ребят, редко видевших в Ластке чужого человека, неведомый им прежде мир. С утра до вечера тарахтели по ней крестьянские повозки и телеги ломовиков. Иногда в лесу останавливались табором цыгане.
Однажды хлопцы были с дядькой Антосем в Акинчицах и видели, как жандармы гнали арестантов, крестьян-полешуков. Заросшие, худые мужчины и парни с торбами за спиной присели передохнуть у дубов и попросили напиться. Владик мигом притащил ведро воды. Потом арестанты закурили, а один плечистый полешук с синим шрамом на лице, глядя на Костика, с тоской произнес:
— Как-то там мой Игнатка?..
Долго после этого в лесниковой хате вспоминали арестованных.
— Не иначе красного петуха пану подпустили...— говорил Михал.
Ходили хлопцы с дядькой Антосем и на рум — сплавную пристань, где у высоких штабелей бревен хлопотали плотогоны.
— Раз-два, взяли! — кричали мужчины, подваживая жердями тяжелые кряжи.
Хлопцы так и подпрыгивали от восторга, когда огромное бревно, вздымая брызги, падало в Неман.
Весна шла дружная, и детей не загнать было в хату — день-деньской пропадали на дворе, пускали кораблики, ходили в лес.
У Костика было еще и свое занятие: он подолгу просиживал где-нибудь в затишке, прислушиваясь к песням лес ных жаворонков. С первого раза, как только услыхал их в Альбути, ему показалось, что здесь эти птахи поют чуть чуть иначе, чем в Ластке. В чем эта разница, Костик сперва не мог уловить. Но чем больше напрягал ухо, тем отчетливее слышал в птичьих трелях напевы ручейков, звон пчел и кузнечиков, шорох трав, тихую жалобу елочки, оставшейся в Ластке...
Костик всматривался в ясную синь, и ему казалось, что в песнях жаворонков звучит призыв:
Весна! Весна! Весна!
Иди, кто мал, иди, кто стар,
Встречай весну, встречай весну!
Песня эта разрасталась, заполняла всю округу: лес, поле, луга. Отзвуки ее рождали ответ в детском сердце, будили неясные порывы и мечты...
***
Жизнь на новом месте постепенно
