На простор - Степан Хусейнович Александрович

Однако самое страшное не это, самое страшное, что в Альбути придется иметь дело с мужиками из Миколаевщины, которые смело и нахально хозяйничают в княжеском лесу. Забот там леснику не обобраться! Вечно будешь между двух огней: не дашь рубить лес, прогневаешь миколаевщинских — те не простят, не станешь справлять служ­бу — объездчик насядет... Вот тут и выбирай, кому лучше услужить — богу или черту. Мало этого: Альбуть совсем близенько от Акинчиц, рукой подать. А известно же, хуже нет жить у лесничего под носом. Правда, сам Константин Сенкевич человек неплохой, так ведь придется еще угождать его помощнику Брониславу Гедрино́вичу, всем троим подпанкам — объездчикам... Да мало ли кому вздумается сесть тебе на шею. Не только на самого ярмо наденут, а еще и Антося впрягут на подмогу: то сходи с наказом к кому-ни­будь из лесников, то найми косцов или жней, то налови рыбы да свези в Несвиж, в княжескую ординацию... Чего только не навалят на несчастного альбутского лесника! Знай смотри в рот пану и подпанку, чтоб им пусто было!

В раздумье Михал шел по лесу. Время от времени оста­навливался и вслушивался в лесную тишь. Это уже была привычка, выработанная за многие годы лесниковской службы. Правда, сегодня, захваченный своими думами, он ничего не слышал и мало был озабочен тем, что делается в лесу. Миновал ложбину, в которой еще лежал заледенев­ший снег, свернул в сосняк. Здесь каждый год весной глу­хари собирались на свой ток. Может, и нынче токуют? Это их излюбленное место.

Михал прошел еще с полверсты в глубь леса, остано­вился, снял шапку и вытер взмокший лоб. Ухо его чутко ловило лесные звуки: не подаст ли где-нибудь голос глу­харь? Нет, лишь где-то в отдалении азартно выбивает дробь дятел. И вдруг совсем близко на осине загудело:

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чусь-сю!

— Эк! Эк! Эк! — отозвался второй глухарь.

Михал сорвал с плеча ружье и весь превратился в слух.

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чуг-ги! — повторилось снова и смолкло.

Лесник успел сделать несколько быстрых шагов и при­таился за сосенкой. Ухо, и глаз, и все тело его были напря­жены. Так, замерев, он стоял долго, но глухари больше голоса не подавали.

«Что это? Кто там?» — уже по-другому насторожился Михал и тут же забыл про глухарей. Он уже ничего не слы­шал, кроме близких ударов топора. Осторожно, чтобы не спугнуть непрошеного гостя, лесник пробрался сквозь березник и выскочил на тропку, чтобы отрезать порубщику дорогу, если тот пустится наутек: вторым концом тропка упиралась в болотце.

— Гах! Гах! — яростно впивался топор в дерево.

Михал присмотрелся к тропке: следы телеги сворачи­вали в чащу. Он сбавил шаг: теперь, милок, ты никуда не денешься!.. Вон стоит буланый меринок, на возу белеет несколько березовых кряжей, а сам вор спокойно машет топором.

— Бог в помощь, сосед! — весело крикнул Михал.

Рослый хлопчина поднял голову и онемел: он не ждал встречи с лесником. На лице его отпечатались растерянность и страх.

— Ну, браток, давай сбрасывай дровишки,— спокойно и твердо произнес Михал, хотя внутри у него все кипело от злости.— Гужи и вожжи рубить не буду... Поворачивай оглобли в свои Артюхи и скажи отцу, чтоб ехал в лесниче­ство за квитанцией. Привезет билет — будет все ладом. Не привезет — пускай не обижается на меня. И скажи, чтоб не тянул...

***

Игнась Сковородька из Артюхов, чьего сына Михал поймал в лесу, с билетом на дрова не показывался. Надо было что-то решать: нарвется объездчик — не миновать ему, леснику, нагоняя.

На третий день Михал заскочил в Акинчицы. Если Сковородька не выписал билет, что ж, придется доложить Абрицкому. Тянуло в Акинчицы еще и по другому делу, куда более важному: не было покоя на сердце из-за пере­езда в Альбуть. Хотелось знать что-нибудь определенное, скорей бы уж решалось так или этак.

В лесничестве сказали, что билет Сковородька выписал, но насчет переезда Михал так ничего и не узнал. Пан лесничий был в Несвиже, помощник его Гедринович уехал еще дальше — в Минск. Неопределенность осталась, а это было хуже всего.

Домой Михал вернулся слегка под мухой. Дети радостно бросились навстречу: по походке они догадались, что отец заходил к тетке Хруме и, значит, идет не с пустыми карманами.

Отец угостил детей конфетами и прямо на дворе пустился в пляс:

— Эй, Владя! Тащи гармошку!

Всю зиму Владик помогал дядьке Антосю плести лозо­вые короба для телег, за это дядька купил ему на ярмар­ке в Мире губную гармошку. Хлопец очень быстро научил­ся выжимать из нее простенькие мелодии.

Свінні ў рэпе,

Свінні ў рэпе,

Парасяты ў грэчцы,

А музы́ка

Без язы́ка

Каля печы трэцца,—

старался Владик, а отец меленько сыпал польку.

Вышла на крыльцо мать:

— Не смеши детей! Иди лучше вечерять, щи остынут.

Но отец не сбавлял темпа: сумка с кистями ходуном ходила у него на боку.

— Ну-ну, поддай жару! — подзадоривал Михала дядь­ка Антось.

Радостными глазенками глядели на отца и дети: им не так часто доводилось видеть его веселым. Проведя день-деньской в обходе, он обычно возвращался домой злым и озабоченным. Тогда не попадайся ему под руку.

Совсем стемнело, когда наконец отец присел на пороге и сказал:

— Ну, Владя, а теперь принеси-ка березовику. Там под кривой березой стоит горлачик. Тащи его сюда.

Владик ступил несколько шагов и остановился: перед ним чернела глухая стена леса. Боязно!

— Эх ты, смельчак! — поднялся отец.— Пошли тогда все в лес! Костик, Алесь! Я вам докажу, что никаких страхов в лесу нет! Не надо только самому их выдумывать...

Двинули прямиком в березняк: отец впереди, а дети — за ним.

Знакомый днем лес в темноте казался хмурым и враж­дебным. Тропинка, по которой Костик не раз ходил за под­березовиками, стала отчего-то узенькой и кривой. Небо над лесом было темнее, и звезды над ним мерцали, похо­же, не так, как над хатой.

— Ну, что притихли? — спросил отец, когда вошли в самую чащу, и вдруг закричал: — Гей, черти и всякая не­чисть, давайте сюда! Эге-гей, черти!

Эхо покатилось по лесу, и детям стало еще страшнее. Потом надо всей округой воцарилась тишина, только слыш­но было, как шуршит на деревьях прошлогодняя листва.

— Видите? Где она, ваша нечистая сила? Не показы­вается.