Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Выглядит так, будто меня вызывают на стрелку, само собой, чтобы побить. И хоть в целом это маловероятно, но то, что сегодня вечером мы будем с Джамалом соревноваться за звание чемпиона «Темной стороны», наталкивает на определенные мысли. Его эмоциональное состояние не лучше моего: возможное отчисление, смерть двоюродного брата, арест дяди. Тяжело тут не съехать с катушек.

– Куда собрался? – спрашивает мама, глядя, как я натягиваю джинсы.

– Погуляю с другом.

– С Джу-у-у…

– С Джамалом.

– А, хорошо. Я приготовила тебе…

– Я не голоден, – отрезаю я и, обходя ее, иду к двери.

Закрываю. Смотрю на ступеньки. Хватаюсь обеими руками за грязные перила и спускаюсь вниз, будто альпинист, держащийся за трос. Смешно. Вчера был звездой батла, сегодня пытаюсь осилить чертов обоссанный подъезд.

– Прыгай, – говорит Джамал сразу, как я оказываюсь рядом. Без рукопожатия. Мы трогаемся. – Спасибо, что вчера впрягся, – говорит он без улыбки. Мы выезжаем на главную дорогу.

Мне хочется сказать что-то про то, что нельзя бросать друга в беде, но этот парень уже мне не друг.

Мне хочется сказать, что в моем поступке нет ничего особенного, ведь так поступил бы каждый нормальный человек, но я никакой не нормальный человек. И впрягся тут скорее «Мартин Иден».

– Как дядя? – спрашиваю я.

– Все разрулили. Нормально. Я тебе говорил, что у меня было два предупреждения за драки? – спрашивает он.

– Несколько раз.

– Знаешь, за сколько предупреждений отчисляют?

– Нет.

Джамал показывает два пальца.

– Твой отец за меня впрягся. Накидал комиссии на уши столько всего хорошего про меня, чего было и чего не было. Рассказал стандартные ля-ля про Кавказ, про горячий нрав. У меня тогда умерли по очереди дедушка и бабушка. Ебаный ковид, – бросает он под нос. – Но ин ша Аллах, они в раю, так что… – пожимает плечами. – Однажды пахан на маму руку поднял, я полез их разнимать. Крики-истерики. Пиздец была ночь. Но он обещал бросить пить и три года уже ни капли. Это я про что? А, когда пахан бушевал, мама меня отправляла в село на пару дней, пока он не протрезвеет.

Вспоминаю, что и отец Карины делал то же самое: увозил дочь «отдыхать», пока маме не станет лучше.

– Так что пару раз в месяц я получал бабушкины пирожки… – Он усмехается не очень весело. – Шутка за стописят. Короче, в то время я был чуть без тормозов. А Дмитрий Наумович… – Джам отпускает руль и руками будто лепит большой снежок, – собрал меня заново. Я обещал комиссии, что буду участвовать во всех активностях, вписался в дебаты, в долбаный КВН и однажды танцевал лезгинку в актовом. Такая суета… – Мы выезжаем почти за город.

– Куда едем?

– Чуть дальше возьмем. А то палевно будет, – отвечает он пространно.

Палевно? Для кого? Для чего?

На перекрестке мы замечаем человек двадцать, стоят у ворот в какую-то промзону. Вроде не шумят, но транспаранты держат. Проезжаем рядом, провожаемые недобрыми взглядами.

– Кажись, свалку закрыть собрались, – делится соображениями Джамал.

– Их же обещали не трогать.

– Ну сам знаешь. Обещание такая штука… – Мы сворачиваем в совсем уж бедный квартал. – Пару месяцев назад твой отец позвал меня к себе и попросил кое в чем помочь. Сказал, что приедет «сложный пацан» и было бы хорошо, если я, такой веселый, помогу ему адаптироваться. Он не сказал, что ты его сын. Если тебя это интересует – я не знал.

– Хорошо, – киваю я.

– Бля, вот я болваном, по ходу, был, когда лечил тебе за него. Рассказывал, какой он четкий мужик. Его же сыну… – усмехается он. – Ты лучше всех знаешь, какой он.

Джамал даже не представляет сейчас, как он прав.

– Надо тебе эту шляпу рассказывать про то, что кентовали мы по чесноку с тобой?

– Не-а, – мотаю головой. Я и так знаю, что дружили мы, потому что дружили.

– Хорошо. Просто не по кайфу, если ты будешь думать, что я, как какой-то черт, все время притворялся. Не. Я сразу просек, что ты нормальный, только чуть… – Он приставляет палец к виску, подбирает слово, но я его опережаю:

– Сумасшедший?

– Да. Но все мы такие, у кого жизнь через одно место прошла. И Карина тоже… – Он бросает на меня взгляд, давая понять, что помнит мой бразильский сериал о безответной любви. – И Валера. Сука, как тяжело это делать…

– Что?

– Все время оправдывать этого долбоящера.

– А зачем оправдывать?

– Ты знал, что его пахан не только алкаш, но и скин.

– Скин?

– Ну, скинхед бывший. Русский марш, туда-сюда. Говорят, он пытался тут создать что-то типа ячейки под видом футбольных фанатов. Но вместо того чтобы прессовать кавказцев, начали они с грабежа пары магазинов. Один день пришли менты и всех их – двадцать мужиков – перевернули. И они растворились.

Я вспоминаю отцовского лысого друга. С виду мужик вроде нормальный, но в нем было это, что-то такое про то, что «дошли до того, что умный пацан работает на этих».

– И вот слышу я эту хуйню про чурок и ослоебов и думаю: своими словами Валера это говорит или наслушался с детства про Россию для русских? И, сука, пытаюсь все время его оправдывать. Если мой пахан бухал пару лет, то его – всю жизнь. Еще и нацик, и хрен знает что еще. Короче, я пытаюсь найти оправдание Валерке. Но иногда тяжело идет… Короче, все мы ебнутые. Тока по-разному.

Действительно, всех нас можно оправдать, но отцу, откуда ни подступись, оправдания не находится.

«Мы не выбираем, чувствовать или нет».

– Только у Дашки все нормально, – произношу я. – Говорит, папа не бухает и каждые выходные всей семьей проводят.

– Врет, – холодно отрезает и этот кусок надежды Джамал. – Пару лет как сидит ее отец за разбой. Мог быстро выйти, но кого-то грохнул там, и пошло-поехало. Теперь сидит пожизненно. По ходу, решил корни пустить. Какой-то весомый теперь. Так что никто не знает, какое было у Дашки детство.

– Но я видел ее с отцом.

– Это отчим. Может, он нормальный, не знаю. Но в этом для всех нас, по ходу, какой-то урок.

– Какой?

Джамал пожимает плечами, а потом говорит:

– Не знаю. Ну, может, то, что вот так и надо, как Дашка и ее мама. Просто взять и отрезать лишнее. Даже если это отец. У всех своя жизнь. Он выбрал тюремную жизнь. Подарки пытается ей впаривать, айфоны всякие, вот такие скрутки с бабками, – он показывает пальцами кружок размером с теннисный мяч. – Прикинь, из тюрьмы указания дает своим