Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
Джамал поднимает глаза на меня, а я на него.
– Готов? – спрашивает он то ли про батл, то ли про то, что я должен увидеть.
Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за угла выныривает парень в спортивном пуховике, из-под капюшона выглядывает кепка. Штаны тоже спортивные, в полоску. Очки черные тоже на месте. Такой полуспортсмен, полубандит. Ну или гопник.
Подавшись вперед, я жду эту секунду, пока дворники сметут очередной слой снега с окна. Понимая, что первый взгляд может быть обманчивым, вытираю рукавом запотевшее окно и прицеливаюсь взглядом еще раз. И в этот момент, узнав этого парня, понимаю, что ничего неожиданного в этом нет. Я будто знал с самого начала. Карина и ее парень, которого я не знаю. Соврала. Смотря мне в глаза. Я знаю этого студента.
Он так же тычет пальцем в домофон и тоже произносит, видимо, кодовую фразу. Входит внутрь.
Джамал долго молчит, ожидая моей реакции. А я долго молчу, потому что мне нечего сказать. Растущая черная пустота упирается в ребра и пытается раздуться еще немного.
Сжимает сердце,
Царапает гортань.
Пульсирует лоб.
На языке только брань.
Как бы сейчас
Не нарушить ту грань.
Тот самый край.
Ад внизу. Вверху…
– Хватит рифмовать. Узнал? – спрашивает Джамал.
Я молчу.
– Это…
– Я понял, – говорю я спокойно, видимо как-то сразу выискивая Карине оправдание. Так ведь сказал Джамал? Надо искать оправдание. Тем более ей. Ведь своим виноватым взглядом вчера она все мне сказала. Дала понять, в чем облажалась передо мной. Гораздо больше, чем однажды мне улыбнулась.
Идеал неидеальности.
Неидеальность идеала.
Как высоко летала.
Как низко упала.
В секунду через меня пролетает сотня вопросов, на которые находится такая же сотня ответов. К ней у меня вопросов больше нет, но есть к нему:
– Как давно ты знаешь?
– Зачем тебе, как давно. Знаю, и все.
– Как давно? – спрашиваю я громче, слыша поступь гнева в ушах и в груди.
– Давно.
– Если знал, почему не сказал, когда я собирался позвать ее на свидание?
– А что бы я сказал? Не зови. У нее уже есть один и у тебя нет шансов? Я знал, что она тебя сбагрит, и это было нормально – девушка багрит парня. Со всеми случается, – пожимает он плечами. – Жаль, что сразу не сбагрила. В первые же дни. Чем создавать лишние… – он не находит, как закончить предложение, – движения. Зачем близко дружить, если знаешь…
«Мы – жалкие неудачники – влюбляемся в вас, как только вы нас замечаете», – подумал я.
Я снова смотрю на черную дверь, за которой прямо сейчас происходят черные, грязные дела, губящие жизни не только их. Она прижимается к нему, он целует ее, раздевает, шепчет на ухо мерзости, и ей это нравится.
– Ее отказ был просто вопросом времени, – завершает мысль Джамал.
Скажи мне, скажи мне, как ты меня любишь…
– Ты должен был сказать! Ты должен был! – Я смотрю на дверь. – Сука! Сука! Ты должен был сказать! – Я привстаю над ним, толкаю и бью что есть мочи его по плечу. – Ты должен был сказать! Блядь! Ненавижу! Ненавижу! Сука! – Я реву, я кричу.
На волю хочу.
Бью по плечу.
Вверх лечу, вниз лечу.
Кручу, верчу, мой Даник.
Обмануть тебя хочу…
Я останавливаюсь. Он не защищается. Я плачу. Он сидит, поджав губы и направив влажные красные глаза туда. Он знает, что там происходит. Давно знает. А может, и все знают, кроме меня.
– Я же говорил… Пиздец-пиздец, – бубнит он себе под нос. – Зря рассказал.
– Сегодня «Темная сторона», – говорю я, глядя в пол. – У нас был договор. Без пощады. Помнишь?
Он не смотрит на меня, но кивает, вытирая влажный нос рукавом.
– Я тебя уничтожу. – Я выхожу из машины, произношу: – Готовься.
В снегу, мой гнев, укройся.
До часу, до минуты.
До той самой секунды,
Когда они увидят, что ждало во тьме.
Когда они узнают. Кто. Живет. Во мне.
* * *
Я стучусь, но мама не открывает. Вспоминаю то, что показал Джамал. Хватаюсь за ручку, дергаю ее что есть сил. Успокаиваюсь. Надо держать себя под контролем. Это уже случилось. Не сегодня. Ничего не изменить. Надо двигаться дальше.
Как только я принимаю положение дел, всплывает воспоминание. Наш последний с мамой договор. Если она не открывает после трех стуков, значит, приняла новое лекарство, предварительно закрыв дверь на ключ. С помощью ключа я и вхожу.
– Попробуйте, дорогие мои. Попробуйте. Возьмите ручку, тетрадь, блокнот, альбомный лист. Возьмите что угодно, на чем можно написать, и напишите свои цели! Напишите свои мечты!
Я сразу проверяю кухню. Отлично. В этот раз она все проконтролировала, ничего подгоревшего, ничего затопленного. Мой завтрак прикрыт тарелкой и ждет меня.
– И что же?! Что же оказалось у вас в списке? Машина? Квартира? Телефон? Одежда известных брендов? Что же в списках, ради которых вы живете сегодня?! Что же там?!
Я прохожу дальше. Вхожу в комнату. Мама спит. Шприц, жгут, вскрытая ампула, пакет с лекарствами. Все рядом.
Взметается дырявая занавеска.
– Блин…
Я быстро подхожу к окну и закрываю его. Трогаю маму. Замерзла, но лоб горит. Достаю из шкафа покрывало и укрываю ее. Рука сползает с груди, кулак расслабляется, и оттуда выпадает золотая цепочка с крестиком.
– Да, дорогие мои! Вы поняли. Вы все поняли. Какой же никчемной является жизнь тех, кто стремится к этим материальным благам. Так не может продолжаться!
– Заткнись! – Я вскакиваю на ноги и бью радио ногой. Аппарат падает за кровать, издает что-то похожее на скулеж из динамиков и, удержавшись на питании, продолжает работать.
– Даник… – говорит мама. – Даник…
– Я тут.
Она еле открывает глаза.
