Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
Лизетта сидела за столом и вопросительно на него поглядывала, теребя почти окаменевшую баранку, есть которую можно было только обмакнув ее в чай.
Он понимал, чего она ждет. Женщины всегда предпочитают обманываться. Им нужны красивые слова. Не дождется! Он схватил баранку и, надкусив, едва не сломал зуб.
— Не забудь захватить с собой сундучок.
Зачем ему нужен был этот сундучок со стекляшками на крышке и засохшей ромашкой в альбоме. Бог весть!
— Я бы продала этот ужасный дом, да никто не берет!
Под причитания Лизетты они возвращались в Москву с тем же шофером, который несколько часов, ушедших у них на поиски архива, провел у какого-то приятеля на соседней станции, а может, и у приятельницы. Лицо шофера было непроницаемо, и на этот раз он не вступал ни в какие обсуждения. Должно быть у приятельницы, подумал Вадим не без чувства мужской солидарности.
Глава VII
Снова в Доме призраков
Он рухнул на постель в своем номере не раздеваясь. Макс, что еще за Макс? Максимилианом звали младшего брата Генриха Гейне, который как раз и служил врачом при дворе Николая I и был женат на дочке Арендта. Возможно, простое совпадение. А что, если это имя передавалось в семействе Арендтов из поколения в поколение. Тогда в его эссе появились бы новые выразительные краски. Предположение было из разряда безумных. Скорее всего, этот Макс никакого отношения к Арендтам не имел. Но Вадима уже подхватило воздушным потоком чужой жизни, уже захлестнуло бескорыстное любопытство к таинственной игре судьбы…
Утром, перед поездкой к Полине Арендт-Смирновой, Вадим по инерции набрал телефон брата. Занято. Занято. Занято. Поколебавшись, Вадим набрал еще один номер, совершенно не зная, что ей скажет. Он все время разговаривал с ней мысленно, язвил по поводу ее несовременности, корил Лизеттой, которая во всем, буквально во всем оказалась более прыткой, говорил, что былые чувства, как ни крути, куда-то испаряются… Занято. Занято. Занято.
И брат, и Виктория с кем-то разговаривали. Обсуждали какие-то свои дела, планы, погоду, здоровье. С ними было все в порядке. Напрасно он всполошился перед поездкой за город.
На улице почему-то таяло. Еще и это! Он хотел суровой и снежной российской зимы, а не подобной неврастенической мерзости. Не этого дождичка пополам со снегом, сереньких, влажных, жалких дней, настраивающих на слезливый лад!
Мокрый снег с дождем тут же облепил его лицо и голову — непокрытую, как было принято в Европе и Америке. Сразу же схватил такси (очевидно, таксист по его виду понял, что этот жадничать не станет), и они понеслись к немыслимой старушке. По дороге остановились у цветочного ларька (Вадим опасливо оглядел двух хмурых продавцов, боясь увидеть Павла), и разорился на три белоснежные розы. Тут же рядом, в кондитерском киоске, купил три большущие коробки шоколадных конфет, чтобы надолго хватило. В прошлый раз он абсолютно не запомнил дом, где теперь обитала Полина Юрьевна. На этот раз он разглядел красивый белый особняк с табличкой при въезде, возвещающей, что это памятник архитектуры XVIII века. Часть «памятника», судя по всему, сдавалась в аренду и была довольно сильно перестроена в духе новорусской разностилицы. Но парадный вход был по-прежнему великолепен. Правда, по русскому обыкновению, входить полагалось не через него, а через узенькую дверцу-щель рядом.
Пожилой угрюмый вахтер с военной выправкой, задобренный небольшой купюрой, пропустил «племянника» в неурочное время (Вадим решил придерживаться версии «племянника», тем более что сам этот племянник был, скорее всего, плодом воображения старушки Арендт). Когда Вадим поднимался наверх по мраморной лестнице, к нему навстречу уже спешили три престарелые грации. Три бабочки, три фрейлины, три прелестных увядающих цветка, три аристократки, изведавшие весь ужас сталинского, хрущевского, брежневского (да и любого!) времени. Но о времени они, казалось, меньше всего думали, погрузившись в стихию детства.
— А мы вас ждали!
Дарья Воронцова кокетливо помахала рукой.
— Мы знали, мы знали, что вы придете!
Татьяна Мещерская схватилась за мраморные перила и присела в полупоклоне. А Полина Арендт в бархатном малиновом платье почти до полу и черном воздушном банте на царственной седой голове ревниво оглядела подружек и сразу же повела своего гостя наверх, в зимний сад. Он едва успел отдать каждой даме по розе и коробке конфет. Розы произвели немыслимый эффект. Дамы сияли. Но цветы Вадим принес с умыслом: ему хотелось навести старушку Арендт на воспоминания. Они уселись под пальмой рядом с бронзовым купидоном, но почему-то не со стрелой, а с кувшинчиком в руке, из которого стекала вода, и Вадим рассказал старушке о поездке в ее загородный дом. Он ветшает. Там ведь давным-давно никто не живет, он правильно понял? Ага, со смертью третьего мужа? А как его звали? Старушка стала перебирать имена и отбрасывать, как скорлупки от орехов: Иван? Алексей? Зиновий? Ах, Николай, и не спрашивай! Сегодня погода такая туманная и в моей голове сплошной туман.
— А кто-нибудь вас тут лечит?
Вадима удивляло, что старушки, — да кажется и все остальные, которых, кстати, было немного, — предоставлены сами себе, а персонал занимается своими делами.
— И не говори, мы так его жалеем, бедного! — Полина Юрьевна сокрушенно вздохнула.
— Кого?
— У нас такой молоденький, хорошенький врач. Прямо как с картинки. Его должны были направить в Стамбул или в этот… Стокгольм — есть такие города? А послали к нам. Он так горюет, Николай, так сокрушается!
Вадим не мог не рассмеяться. Прелестная ситуация: три старушки врачуют сокрушенное сердце молодого олуха — доктора, призванного их лечить.
— Кто такой Макс? — Вадим специально спросил об этом внезапно, надеясь на спонтанный ответ.
Старушка Арендт замерла.
— Что ты спросил, Николай? Я плохо слышу.
Он повторил вопрос.
Полина Юрьевна прошептала про себя это имя, потом взглянула на Вадима поразительно ясными, живыми, глубокими глазами.
— Самый, самый, самый…
Вадим так резко вскочил со скамейки, что бронзовый купидон слегка покачнулся и, казалось, с укоризной продолжал лить воду из кувшина.
— Как самый-самый? Вы же все время твердите о муже! Первом муже. Он у вас, кажется, Николай. И почему вы тогда забрали с собой цветок, подаренный Николаем, а тот, от Макса оставили… оставили?.. Полина Юрьевна, вы не путаете?
Вадим так разволновался, словно от ответа этой полубезумной старушки зависела его собственная судьба.
— Кого же вы действительно любили, черт возьми?
Полина Юрьевна подносила к носу белую розу и
