Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
— Николай, не волнуйся так! Тебя уже не заберут на войну. Ты, я надеюсь, не попадешь. Моего дедушку забрали… И мужа… С кавказцами…
— А куда он делся — этот Макс? Куда он подевался? Он тоже воевал… с кавказцами?
Старушка на секунду задумалась, лицо ее исказилось, но тут же просияло детской радостью.
— Не будем об этом, Николай. Муж мне всегда говорил: думай о хорошем. Он так умел рассмешить и успокоить!
Вадим понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Да и как разобраться в этих фантазиях, выдаваемых за воспоминания?
Попрощавшись с Полиной Юрьевной, он стремглав сбежал по мраморной лестнице вниз и выскочил в узкую дверь, провожаемый ленивым взглядом «угрюмого стража».
Глава VIII
У кузена
И снова утро в гостинице. За окном зимний сурово-снежный день. Куда бежать? Зачем бежать?
Вадим набрал телефон брата. Он обычно никогда не оставлял сообщений на автоответчике — не любил заочных разговоров, — но теперь решил изменить своему правилу. И вдруг услышал:
— Вадим? — Устало-прозрачный хрупкий голос Павла без тех мрачных басовых ноток, которые так озадачивали Вадима в голосе автоответчика. — Ты в Москве? Приезжай. Я пока дома.
Вадим не стал ничего спрашивать, ничего уточнять, схватил такси и поспешил к кузену, живущему у Дорогомиловской заставы — вблизи известного рынка.
Павел открыл не сразу. Несколько раз переспросил (возможно, плохо слышал или чего-то боялся) — ты, Вадим? Потом взглянул через дверную цепочку, словно размышлял, пускать или не пускать. Но все же впустил, на миг растворив жалкую свою дверь, которая на фоне чуть ли не бронированных дверей соседей казалась совсем не защищенной. Даже кожей не обита.
Первый быстрый оценивающий взгляд — такой, каким Вадим оглядел Викторию в московском метро. Соперничество, так и не изжитое, делало их отношения чуть отчужденными: в детстве Вадиму страстно хотелось не быть таким, как брат, — и отчаянно хотелось быть таким.
Оба почти ровесники, оба филологи, только Вадим занимался зарубежными, а Павел русскими связями Пушкина. Оба гурманы и эстеты, чудаки и оригиналы по меркам людей «дюжинных», как говорилось в девятнадцатом веке.
Один уехал — другой остался.
Как все же Павел побледнел, как осунулся! Щетина на щеках трехдневная, по крайней мере.
— Не брит, прости. — Павел в рассеянности провел рукой по впалой заросшей щеке. — Забыл. Все стал забывать, представляешь? Нужно все записывать.
— То-то я смотрю, ты забываешь отвечать мне по электронной почте.
— Забываю? Ах, да. У меня компьютер сломался. Все не починю.
— А телефон у тебя тоже сломался?
— Телефон?
Павел поднял на Вадима удивительной ясности и чистоты искристые глаза, напомнившие ему глаза старушки Арендт в тот миг, когда та внезапно вспомнила, кто такой Макс.
— Ты о телефоне? Знаешь, я вчера ей позвонил… Мне было очень плохо. У тебя не бывает? Все кажется напрасным. Вся жизнь, все усилия. Ну зачем делать еще какие-то движения? К чему? У тебя так не бывает — в Америке, нет?
Вадим молчал.
— У меня, знаешь, сложные обстоятельства. Работы нет уже несколько лет. Настоящей то есть. Да, я тебе говорил, что наш сектор расформировали? Я последние годы все Фетом занимался, самым ненужным из всех… «Не отходи от меня, друг мой, останься со мной!..» Кому это сейчас нужно? Торговал тут с двумя дамами цветами, но они прохиндейками оказались. Да я и знал. Знал уже, когда ввязывался. Но мне было любопытно. Точно со стороны наблюдал. Лоток прямо тут на Дорогомиловском рынке. Все документы оформлены на меня. Неужели, думаю, так нагло обманут? Я взрослый мужик, кандидат наук, здоровый, высокий… Слушай, я ведь высокий? (Павел словно и в этом уже сомневался.) А они еще молодые и без мужей. Я их жалел даже — в таком водовороте без мужчины! Знаешь, тут был у меня даже какой-то такой интерес, как бы тебе сказать…
— Эротический, что ли?
— Что-то вроде того.
— К обеим?
Вадим не мог удержать усмешки, представив себе духовно утонченного, а физически просто тощего Павла с бледным еврейским лицом, торгующего цветами на Дорогомиловском рынке вместе с двумя мошенницами и вдобавок испытывающего к ним «эротический интерес»…
— Ты не смейся, нет! Я для них тоже был как-то интересен. Сначала… Но они поняли, что мне с ними… Как это? Противно, вот.
— Короче, тебя продинамили и бросили.
— Нет, не думай, вовсе не продинамили. Но это такое, такое… понижение всего того… Ну да, грубые, в сущности, бабы, одноклеточные, жадные, все время врут… И опять нужно искать какую-то работу. Чужую, в сущности.
Все это Павел проговорил в темноте прихожей, не предложив Вадиму раздеться и войти в комнату. Вадиму припомнилось сходное поведение Лизетты — точно в осажденном городе, где утрачены все навыки «нормальной» жизни. Вадим повесил куртку на вешалку и сам прошел в какую-то тоже полутемную комнату, частично зашторенную гардинами. Очевидно, Павел так оборонялся от зимнего ветра, ощутимо дующего от балконной двери. Все было завалено книгами — брат прежде был книгоманом.
— Нет, теперь книг не покупаю. И не читаю. — Павел словно ловил мысли Вадима. — Ты ведь спрашивал про телефон? Я все забываю. Я вчера позвонил почти незнакомой… Это было как чудо.
— Кому позвонил? — У Вадима мелькнула безумная догадка.
— К чему эти подробности? Ты все равно не знаешь. Нет, погоди, кажется, знаешь. Помнишь, я тебя попросил найти мне какого-нибудь хорошего переводчика?
— Виктория? Виктория Эрастовна?
Вадим уже не сомневался. И подумать только: вчера, когда у обоих было занято, они разговаривали друг с другом! Частые гудки оградили их, как забором, от всего мира, от Вадима.
— Ты помнишь ее, да? Я ей очень редко звоню. Только в такие минуты. Тоже, в сущности, одинока. Она ведь развелась, ты знаешь? Сразу после твоего отъезда.
— И что? Зачем ты мне это говоришь? — Вадим снова потерял свою холодную бесстрастность, опять злился и негодовал.
— Я просто вспомнил, что это ты нас когда-то познакомил.
И напрасно, напрасно он это сделал! А сам уехал. И вот его брат, его двойник, его соперник может теперь надеяться на благосклонность одинокой, несчастной, нищей Виктории!
— А почему бы тебе с ней не съехаться? Ты ведь, вроде, не женат. И она сейчас не замужем. Это же несравненно лучше, чем с двумя мошенницами? Не находишь?
Если бы Павел на ней женился, что сделал бы он? Прислал бы им из Америки поздравительную телеграмму? Покончил с собой? Тут же женился бы на одной из своих американских подружек? Приехал бы сюда и увел Викторию? «Не заметил» бы этого события?
