Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Ритм набирал силу, ветвился, взбрыкивал…

А совсем маленьким он любил кувыркаться. Ляжет на коврик в столовой и перекувырнется. И весь мир вдруг заходит ходуном — стол с бахромистой, просвечивающей от ветхости шелковой скатертью, синий стеклянный кувшин с одиноким золотым шаром, кислющее зеленое яблоко на плохо вымытом подоконнике… Все заскачет, затрепещет, захохочет. Все преобразится, презирая свое прежнее спокойствие. Ах, как ему впоследствии будет хотеться посреди серьезнейшего Ученого совета вдруг лечь на ковровую дорожку и перекувырнуться!

Или сказать что-нибудь совершенно немыслимое в этих стенах. Как ему всегда придется сдерживать себя, — свое лицо, свои мускулы, свои движения…

В полутьме он неслышно пробрался к подстилке у дверей, лег на нее и попытался перекувырнуться. Не выходило.

— Расслабьтесь, — шепнул кто-то над самым ухом.

— Слабо дураку, — принялось за свое эхо, перебравшееся сюда из музея.

— Ешьте!

Валентина Михайловна кинула ему прямо в руки маленькое зеленое яблоко. Дичок, что ли?

И вот странность! Этот дичок, который, казалось, должен был затруднить кувырканье, очень Максиму помог, отвлек его мысли. Он погрузился ртом, языком, зубами в кислую вяжущую мякоть, стал что-то напевать, что-то забытое припоминать и легко и свободно перекувырнулся несколько раз. Только было тесновато и пыли наглотался.

— А теперь смотрите акварели.

Она передвинула подсвечник ближе к стене.

— Темновато, но ничего. При электрическом свете хуже.

Он хотел спросить: а при дневном? Но не успел.

Шагнул прямехонько в этот солнечный, лучистый, ликующий мир, где и без того часами гулял, но, пробудившись, почти сразу забывал об этих снах…

Он был учителем, она ученицей. Она, а не он. Он был взрослый и сильный (вполне возможно, что ему было лет пятнадцать), а она еще маленькая, пухленькая и кругленькая, как на когда-то увиденной фотографии. Они гуляли по бесконечным лугам не то его пионерского детства, не то подмосковной дачи, которую родители снимали в его отрочестве. Луга заросли ромашками и колокольчиками. А она срывала клевер — детскую «кашку», которую все время жевала. Еще они гонялись за бабочками, разглядывали облака, что-то смешное выдумывали, пели. Он преподавал ей самую важную на свете науку — науку счастья, науку вечного детства. Это был странный бессловесный урок, урок «погружения», как погружаются в стихию языка. Так и они с ней просто вошли в счастье, как входят в речную воду. И выходить не собирались! Он вел ее к качелям возле ельника. Ты ведь любишь качели? Садись, не бойся. Это же игра. Давай раскачаю. Глупая, да не бойся ты! Ага, засмеялась! А так? А если так? Что ты кричишь, как безумная? Что с тобой?..

…Она плакала, сидя в уголке своей комнаты прямо на дощатом полу. Стульев тут не было, да это и не имело значения. Он опустился рядом с ней, — сначала присел, потом встал на колени, как в парке, — так ему было удобнее. Он не знал, что сказать и как успокоить. Только волна бесконечной, бесконечной… жалости? Нежности? Чувство не поддавалось определению. Как к своим близнецам, когда они, встрепанные и усталые от игр, спали на кроватках, или запальчиво, с отчаяньем на лицах жаловались ему друг на друга, или бесились втроем со щенком.

Словно что-то вспыхнуло в темноте, или какая-то птица взмахнула ярким крылом.

— Максим? — Она повернула к нему залитое слезами лицо, на миг словно просиявшее. — Неужели ты? Если бы ты знал, из каких ты далей… Знаешь, Максим, — я тебя называла Максом, помнишь? А ты сердился… — мне все взрослое — не далось. Эти браки, разводы, размены… Мелкие дрязги, мелкие мысли… Все эти заработки, подработки, борьба за место, деньги, престиж. Разговоры о пустяках. Странные болезни, жестокие врачи. Это отсутствие любви, Максим, любви! Отсутствие во всем! Ты когда-то очень меня испортил. Я и от других ждала такой же радости при встрече, такой же искренности, такой же самозабвенности…

— Да, да, — подхватил он с живостью, — я тоже больше никогда, никогда…

— И книги, Максим, книги оказались совершенно ненужными. Только на растопку!

Он хотел возразить, но она встряхнула пышными волнистыми волосами и прошептала гипнотически:

— И не спорь! Ты на таком краю не был. Там не нужны! Там я вспоминала, какой ты красивый. Эти родинки на лице. Светлые легкие волосы. Пружинистость движений, резкость и одновременно юношеская мягкость очертаний в фигуре, в лице… Ты и сейчас красивый. Лицо немножко похудело и глаза сумрачнее. А вообще такой же.

— А вы совсем другая! Не постарели, нет. Но не понимаю, как я вас узнал!

— Ну, ну?

Она, вероятно, как все женщины, хотела услышать о себе, о том, какое впечатление производит. И боялась это услышать, тоже как все обычные женщины. Но она-то для него была не обычной. Он вновь поймал себя на том, что впечатление его двоится. Что теперешний ее облик его одновременно и притягивает и отталкивает. В особенности ему чужд был ее «эстрадный» вид, но даже он таил какую-то пряность, загадку. Он вспомнил их первую встречу в музее, днем, когда она смеялась и пританцовывала. И потом вечером на качелях, когда она потеряла сознание и он вглядывался с тревогой в ее мокрое кукольное лицо. А ее теперешний вид был ужасно родным, словно она вернулась в прошлое. Но над всем, над всем вставало что-то детское, обиженное, почти несчастное и бесконечно радостное. Словно бы серовская девочка объединяла все эти ее живые и ускользающие лики. Словно эта девочка была тайной основой всех ее преображений.

Его смутило и тронуло то, что она сказала о его внешности. Дело было не в красоте, которую сам он за собой не признавал, а в том, что в ее памяти о нем оказалось столько любви и любования. Он захотел ей ответить тем же, тем более что это соответствовало его ощущениям, а о некоторых нюансах ей не обязательно было знать.

— Вы стали словно моложе, ярче, раскованнее…

Он не ожидал, что после этих слов она от него отпрянет, сожмется, вновь неудержимо разрыдается.

— Где ты был, когда я умерла? Когда свет померк? Когда хотелось стать камнем?

— Я вас не забывал, Валентина Михайловна!

Это было, пусть слабым, но утешением для нее и оправданием для него.

— И потом, если хотите знать, мне тоже не очень-то… Я уж о здоровье, деньгах, квартирных проблемах не буду… И о любви не будем, ладно? Есть близнецы — Юрка и Валька. Пожалуй, одна неплохая книжка по истории искусства. Перевожу вот