Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

Максим согласился с облегчением. Даже Николай Мацуков сейчас казался почти своим. Он купил в киоске булку с маком, ел эту булку и обдумывал ходы. Уровень был примерно одинаковый, и это расхолаживало. Когда «детские игры» стихли и огни возле эстрады погасли, Максим извинился перед Николаем Мацуковым, встал и отправился на поиски бывшей своей учительницы. Оказывается, ожидание встречи и было незримым стержнем этого бесконечного дня…

Глава V

В мастерской

Максим без труда нашел Валентину Михайловну среди буйных зарослей георгин в обществе хохочущих девчушек. Девчушки почти сливались в его глазах, как китайцы, да и сама руководительница была подозрительно на них похожа и тоже смеялась. Юная библиотекарша хохотала громче всех и явно старалась обратить на себя его внимание, но он решительно и почти грозно, словно командор, подошел к Валентине Михайловне. Девчушки рассеялись в темнеющем парке.

— Сожалею, Валентина Михайловна. Но ваша новая наука не для меня!

— Валя, — рассеянно поправила она. — Я Валя.

Она сорвала огромный фиолетовый цветок, прежде привлекший его внимание, и вертела его в руке, как веер.

— Пожалуй, я свожу вас в мастерскую. — И забормотала не то Максиму, не то себе: — Конечно, это не все. И не совсем то, что я хотела. Это верхи! Но мне нужно на что-то жить! Другого бы не поняли. И я им помогаю. Многие давно бы умерли. Бездомные собаки, старики, одинокие женщины, спившиеся бедолаги. Они уже не могут сюда не приходить!

Ага, наркотик короткого действия! (Максим вспомнил неприятного Николая Мацукова.) Так и есть! Его сдержанная, стыдливая учительница пошла на поводу у бездарного времени. Включилась в вульгарную «индустрию игры»…

По пустынным, полутемным, в колдобинах улицам они молча пошли в мастерскую на улице Ленина. Она рассеянно вертела в руках цветок. Потом где-то его выронила…

Он шел с тяжелым и смутным чувством. Что, собственно говоря, могло изменить посещение ее мастерской? Пусть даже она окажется замечательной акварелисткой (а у него были такие подозрения!).

Или пусть даже начнет его припоминать — а не в вашем ли классе училась Аня Крылова? Да? Так вы не тот ли Максим?.. (Еще неизвестно, того ли Максима припомнит!)

Но трепет ученического восхищения, кажется, потерян безвозвратно. Из памяти не убрать этих дурацких игр, скопления народа в парке, освещенную эстраду, на которой его бывшая учительница под чудовищную музыку совершала свои дикие «полеты»…

В музее было совершенно темно, но Валентина Михайловна даже попытки не сделала включить свет. Максим подумал, что, скорее всего, электричество просто отключили за неуплату. Она выхватила из темноты небольшой старинный подсвечник и зажгла две его свечи, в мерцании которых разоренный музей с пустующими витринами выглядел почти романтично. Максим подумал, что, будь все экспонаты на месте, ему при дневном свете едва ли тут что-либо понравилось бы. Разве что кость мамонта, давно увезенная в Рязань…

— Вот все, что осталось от музея.

Валентина Михайловна шутливо взмахнула подсвечником, осветившим ее лицо, странно утончившееся.

— Вчера вечером кто-то лапти унес. Я тут теперь не живу. Жутковато. А прежде жила через стенку. Там и мастерская. Пойдемте?

Она прошла вперед с подсвечником, протягивая Максиму свободную руку, как маленькому. Но он руки не взял и пошел сам. Он теперь себя чувствовал гораздо взрослее, чем она. Ткнулись в незапертую скрипучую дверь и оказались в небольшой комнате без мебели. Стены сплошь увешаны акварелями.

— Не смотрите пока!

Она поставила подсвечник ближе к двери, так что акварели оказались в темноте.

— Буду теперь жить у Вики. Вы ее, кажется, видели? Там есть комнатка с видом на парк. А акварели завтра перенесу. Ваня поможет. Перенесла бы и подсвечник, да он музейный. Пропадет, конечно…

Слова она произносила быстро и рассеянно, словно думала о другом.

— Кто вам Ваня?

Максиму хотелось нащупать хоть какие-то ее человеческие родственные связи. Не одна же она в этом городишке? На сына не похож, но, может быть, племянник?

— Ваня? Ах, Ваня… (Она была сейчас просто ужасно рассеянной.) Ваня соседский мальчик. Ученик.

Максима кольнуло словечко «ученик», отнесенное к тихому подростку. Точно он ревновал Ваню к этому состоянию, да и к учительнице, которая самого Максима уже ничему не могла научить. Жаль, однако, что не племянник. Максим внезапно ощутил нечто похожее на чувство смутной вины, словно из-за него она оказалась в этом городишке. Да еще, кажется, совершенно одна. Но тут же попытался отогнать от себя это чувство как явно бредовое. Между тем, он продолжал наблюдать за странными преображениями ее облика. Вульгарные рыжеватые завитки в мерцающем неверном свете стали казаться прелестными волнистыми волосами леонардовских женщин, а свободно спадающая блузка вдруг увиделась божественной античной туникой. Лицо приняло какое-то рассеянно-оживленное, детски неопределенное и неопределимое выражение, когда можно ждать и смеха, и плача, и любой другой шальной и неожиданной выходки.

— Вас не смущает отсутствие стульев?

— Меня?

Он тут же присел на корточки, обняв колени руками. Пальцы сцепил с ненужной силой, что выдавало волнение. Она осталась стоять у стены в мерцающем свете свечей.

— Начнем наш урок. Я не скажу — забудьте все, чему вас учили прежде. Я скажу — забудьте все. Все вообще! И постарайтесь вслушаться в себя. Нужно сначала припомнить то физическое движение, которое было для вас наиболее естественным в детстве. Пусть вспомнит ваше тело, ваши мускулы — какое.

Максим хотел держаться как можно суше и скептичнее. Но на ее вопрос неожиданно для себя ответил очень непосредственно, с живым чувством:

— Я прыгал через столы. Все время через что-то перепрыгивал. Пока маму не вызвали к директору школы.

Он рассмеялся и подумал, что его искренность вызвана какой-то совершенно детской естественностью, с которой она сейчас себя вела. Все, что ему прежде казалось наносным, кукольным, вульгарно-театральным (хотя, как это ни странно, но и в этом она была по-своему естественна), сейчас исчезло. Звонкий, доходящий до сердца голос, молодой, звенящий.

— А я почему-то все время летала. Надевала мамины туфли на высоких каблуках. Я в них стоять-то могла с трудом. А летала. Воображала себя бабочкой, стрекозой. Постойте, я музыку включу.

Он, вероятно, сделал какое-то резкое «защитительное» движение.

Она и в полутьме уловила его жест:

— Не волнуйтесь. Не ту, что в парке. Но и не классику. Только ритм. А вы вспоминайте и скачите, скачите!

Ломаный, напряженный, пульсирующий ритм словно повторял пульсацию его сердца, всегда очень неустойчивую, неровную, с внезапными провалами и учащениями. А вот скакать он не станет! Неужели она всерьез думает, что он, взрослый мужик,