Желанная страна - Харпер Ли
Эбби Кэтрин Хендерсон
Род.1926 – ум. 1938
Иисус любил ее
Когда наступает смерть? Когда ты еще падаешь или когда врезаешься в землю?
Наверняка когда врезаешься в землю. Желто-зеленая короткая трава внизу выглядела мягкой, как расстеленное на земле лоскутное одеяло. Странно: трава всегда расходится кругами от песчаных участков.
Когда Эбби решила спуститься, небо уже начало темнеть. Слышны были только ее тяжелое дыхание да стук голых подошв о перекладины лестницы. Спустившись, она попрыгала по очереди на каждой ноге, чтобы ступни и ноги привыкли к земле.
По дороге домой Эбби улыбалась. Когда ребенок начнет выходить наружу, она, как заверила Мейбел, это заметит и у нее будет время.
Эбби подняла несколько плоских голышей и запустила один из них с рикошетом по дороге. Заметив коричневую собаку, она бросила в нее другим камнем. Пес взвизгнул, девочка засмеялась, но тут же тяжело вздохнула. По крайней мере, во время падения ни о чем больше не надо будет думать.
Бинокль
Мой брат был старше меня на шесть лет – стройный мальчишка с каштановыми волосами, которые он начал приглаживать, смочив пальцы, только когда ему исполнилось пятнадцать. Каждый вечер, сидя за обеденным столом в гостиной, я завидовала ему черной завистью, слушая, как он пересказывает школьные события за прошедший день, никогда не забывая упомянуть двух учительниц: мисс Бизи и мисс Максвелл.
Ни одну из них я не встречала лично. Мисс Бизи жила на Горке, а мисс Максвелл с матерью – в алабамской Мексии. Обе приезжали в школу каждое утро на автобусе. От Мейбена, где находились окружные власти и начальная школа, Мексию и Горку отделяло около десяти миль.
Я почти год наблюдала за ними каждый будний день через щель в заборе на заднем дворе. Наш дом был расположен за углом от школы – достаточно близко, чтобы слышать звонки на уроки, перемены и обеденный перерыв. Я смотрела в промежутки между досками забора на красные, коричневые и желтые фигурки детей, игравших во время перемен и в полдень на спекшейся глиняной поверхности школьного двора. Иногда из дверей одновременно появлялись два темных женских силуэта и расхаживали по бетонному тротуару перед зданием школы. Женщины, очевидно, присматривали за детьми; временами то одна, то вторая поднимали руку, и ребенок, отделившись от группы, подбегал к ним. Они проводили вместе некоторое время, после чего ребенок возвращался к игре.
На Рождество я запросила и получила в подарок от взрослой сестры, которая жила в Бирмингеме, игрушечный бинокль. Биноклю хватало мощности, чтобы приблизить лица на школьном дворе, и я почти все время сидела, нацелив линзы на дверь школы в ожидании, когда в окулярах, слившихся перед глазами в один яркий круг света, появятся мисс Бизи и мисс Максвелл. Мой брат Эдвин сказал, что мисс Максвелл преподает первоклашкам и будет моей училкой, когда я пойду в школу, но мисс Бизи я увижу только после перехода в пятый класс. В прошлом году мисс Бизи преподавала в классе Эдвина.
– Есть кое-что поинтересней, Доди, – сказал он. – Подожди, пока не перейдешь в седьмой. Там будет свой классный руководитель, но занятия будут проходить в разных помещениях.
В классе мисс Максвелл мне предстояло провести долгий неторопливый год, что скрашивало ожидание встречи с мисс Бизи. Однажды, наблюдая в бинокль, я увидела, как мисс Максвелл посмотрела по сторонам и достала из черной сумочки компактную пудру и золотистую трубочку. Похоже, это была губная помада «Тэнджи». Точно такую я нашла в старой коробке, оставленной моей сестрой в ящике комода, стоявшего в гостиной. Мисс Максвелл поднесла пудреницу к лицу и подвела помадой губы, после чего крепко их сжала. Губы стали пухлыми и розовыми.
Мисс Бизи втыкала в каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, два желтых карандаша. Брат объяснил, что карандаши не дают прическе рассыпаться.
– Как-то раз она забылась, вытащила один карандаш, и все волосы упали вниз, – сказал он.
Мисс Бизи была худа, и платье болталось на ней, как на вешалке. Мисс Максвелл казалась меньше ростом, но если бы мисс Бизи вместо высокой прически носила челку, то они были бы примерно одинаковой высоты.
До того, как сестра подарила мне бинокль, мисс Бизи и мисс Максвелл были для меня не более чем двумя темными фигурами, вместе выходящими по утрам из автобуса, медленно расхаживающими по тротуару, иногда по одиночке, иногда парой, или бегавшими в уборную во дворе. Мисс Максвелл ходила туда каждое утро в десять часов, чтобы покурить, – я видела синие струйки дыма, поднимавшиеся кверху из вентилятора туалета. Мисс Бизи выжидала до полудня. Кроме меня, вероятно, ни одна живая душа в городе не знала, что мисс Максвелл курит, но я про себя поклялась, что не выдам ее тайну, она могла рассчитывать на мое умение хранить секреты. Может быть, когда я пойду в школу, она разрешит мне остаться после уроков и вытереть школьную доску, как заставляла делать моего брата, когда он был в ее классе. И тогда достанет сигарету и, подмигнув, скажет:
– Могу поспорить, ты не знала, что я курю. Мы здесь одни, только ты и я, так что пусть это останется между нами.
Закончилось длинное лето, наступило 17 сентября 1932 года, и я достигла школьного возраста. Мисс Максвелл не придется называть свое имя, я первая подойду и скажу, что я ее уже знаю. Расскажу, что раньше видела ее на школьном дворе и что мой брат считал ее любимой учительницей, хотя это, конечно, наглое вранье.
Моя мать решила, что даже в первый день я в состоянии дойти до школы без сопровождения. Она дала мне с собой два больших мандарина из запаса в запирающемся шкафу, справку о прививках и пять центов на молоко.
В классной комнате для первоклашек стояли четыре ряда красно-коричневых парт, железная печь-камин Франклина и две школьные доски с мутными разводами от тряпок. К пяти окнам, расположенным на одной стороне класса, были прилеплены вырезанные оранжевые картинки ведьм и тыкв. Вырезки и оконное стекло пересекали полоски засохшего клейстера. Под окнами тянулась длинная полка, набитая тонкими потрепанными синими книжицами. Перед черной доской стоял большой прямоугольный стол, а за ним восседала
