Риск - Лазарь Викторович Карелин
Завидев Удальцова и Симакова, они вытянулись, красиво козырнули, но глазами ели не шефа своего и его зама, а женщину, с которой те пришли. Клавдия была из желанных желанная для сильных и молодых. В ней не грация подзывала, а сила жизни, не городская квелая и манерная краса, а вот эта сладкая неразгаданность женщины, которую ох как хочется, как кобылку норовистую оседлать. А охранники были смелыми наездниками.
— Отъелись тут, смотрю, — рассердился Симаков. — Кончай пялиться! — Он обернулся к Удальцову. — Надо им, шеф, хоть какое-то дело придумать. Какие-то курортники с автоматами.
— А мне ваши мальчики нравятся, — сказала Клавдия.
— Автоматчики! — буркнул Симаков.
Они вошли в двери конторы. На стене сбоку красовалась медная доска, гласившая: АО «КЕДР».
7.
На узкой лестнице из дубовых плах, покрепче мраморных, резко всходившей, пахло чем-то едким, чем-то рядом с духом свободы, но именно несвободой пахло. Тут угнездился запах изнываемого дерева, кромсаемого, распиливаемого. Пахло предсмертным, что ли, потом деревьев, погибельностью живых стволов.
Поднялись. Клавдия не страшась, в брюках была, всходила первой. Такой себя показав, так бедрами крутанув, что Симаков глаз не мог отвести. Все у них будет. Все! Но это не блуд зачинался, а надо было женщине ребенка родить здорового. Такие края, такой уклад из былого, чтобы не от пьяного шли дети, чтобы укоренившееся нездоровье племени зырян было бы подправлено здоровьем, хоть и от приезжих, хоть и от мимолетных. Женщины тут выправляли грехи природы.
Поднялась Клавдия на площадочку перед дверью в контору и сробела, не первая вошла, впустив сперва мужчин.
Хозяйская контора, а хозяйкой здесь была Данута, оказалась совсем небольшой комнатой и будто без стен. Стены, конечно, были. Но из стекла, забранного в старые рамы. Из стекла комнатка, чтобы хозяин мог все сразу во взгляд вобрать. А за стеклом конторы открывался пирс, и лесная круговерть, когда стволы в желоба загонялись, виднелись распиловочные диски, виднелись в укладке уже доски. Там, где был склад, празднично было, чисто, светло. Оттуда приносил ветер свежий дух лесной. Рамы были распахнуты, в контору врывались ветры речные, и из тайги, и со склада досок. Кружился по конторе ветер.
В тесной комнате было тесно от людей. Казалось, посетители только что сильно надвинулись с разговором на хозяек, потеснив их к окну, в угол между рамами.
Женщины были смущены, чуть ли не напуганы. А посетители, их было трое, были совсем нежданные люди, напористые уж очень, явно городские, приезжие, явно начальственные.
И вот еще Удальцов с Симаковым взошли. А в проеме двери Клавдия появилась.
— Что тут у вас? — спросил Удальцов. Ему пришлось протиснуться к жене. Глянул на нее, в озабоченное ее лицо, с побледневшими щеками, и понял, что ее надо выручать.
— Что за дела такие, чтобы хозяйку в угол загонять? — Он развел руки, напер на визитеров, бесцеремонно оттеснив их в сторону двери. Миг всего, а многое угляделось в пределах этого мига. Наглость визитеров угляделась. Их уверенность, что они вправе так себя вести, что они не просить явились, не заказ делать, а что-то вот требовать. И строго.
— Ты деньги им должна? Этим? — спросил Удальцов. — Просрочила?
Эти, трое, были очень разными. Но и очень похожими. А все же некое трио. Что за народ? Откуда?
Выступил старший из трио. Городской и весьма пижонистый молодой человек. Одет был в легкий пиджак в клеточку, как и должно летом, галстук повязал яркий, пейзажный, курортный был пейзажик. И, конечно, великолепные на нем были джинсы, так сказать, вещь в себе. И еще башмаки-попиратели. Словом, прикатил в глухомань, дела тут у него, но вообще-то он из Перми, а, может, и из Москвы или даже из совсем иностранной столицы. Но лес — товар. Валютный товар. Вот и прикатил на край земли. Впрочем, лес добротный на краю земли только и водится.
Двое других были попроще. Читались, как казенные лица, но тоже при власти. И, конечно же, при портфельчиках были. Налоговые скребки? Прокурорские дознайки?
— А вы кто? — спросил пижон международный. — А, догадываюсь. Некий Удальцов, герой нашего времени! Будем знакомы, — пижон протянул руку, как-то вяло повисшую. Ее можно было не заметить. Удальцов и не заметил, перепоручив знакомиться Симакову. Тот сразу вошел в суть. Руку пожал, крепко, во весь запасец сил, а он, Симаков, был из тех очкастых, которые гантелями пошвыривают. Пожал и сжал руку до вскрика, вырвавшегося у пижона.
— Тайгу наигрываете, господин? — растер пальцы пижон. — Но у нас не принято медведя из себя изображать.
— Это Станислав Шведов, юрист из Соликамска, — сказала Данута.
— Учились когда-то вместе, — сказал Шведов, растирая руку.
— Разному, — сказала Данута. Была она удручена, брови у нее сдвинулись. А ее бабушка, горделивая Ядвига Казимировна, поуменьшилась будто. Куталась у окна в платок.
Данута перевесилась через подоконник, крикнула, душу отводя:
— Ровней, ровней выкладывайте! — Обернулась к Удальцову. — Вот, явились с какими-то требованиями. — Она еще была в хозяйском голосе, окрик хозяйский ей подмог. — Все шныряют буквоеды!
— Напротив, Анна, свет, Сергеевна, мы действуем с явной вялостью, тянем время просто безобразно, — сказал Шведов.
— Это потому, что страшились Вальку Долгих. Не его, конечно, а его хозяина.
— Это кого же? А, этого, кавказской национальности? Да, страшились. Так он же убийца. Ваш-то, ныне супруг, очень даже кстати объявился. Хвала и честь.
— И вот заявились. Не страшно теперь что-то у нас требовать.
— Теперь мы вошли в законное поле.
— Они, Вадим, опротестовывают наши контракты, вообще все наши документы на аренду, — сказала Данута, порывисто подавшись к мужу. — То не так, это не по закону. Пока мы были в Москве, бабушку просто терроризировали.
— Ныне со мной будут иметь дело, — сказал Удальцов. — Я все же в бумагах-договорах поднаторел.
— По слухам, вы из «альфовцев»? — спросил вкрадчиво Шведов. — Да и доказали, ухлопав человека с одного выстрела. Как в кино.
— У нас многое, как в кино, — сказал Симаков. — Вадим, а что если я спущу их с лестницы? В суд подадут? А меня и след простынет. В Москве я их еще не с такой лестницы сошвырну. Исполнять?
— Погоди.
— Верно, лучше не надо, — сказал Шведов. Он
