Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Чтобы проложить рельсы, чтобы мосты навести и не два — три, а с десяток, как полагаю, для этого надо очень большой промышленный резон, — сказал Удальцов. — Не песочек золотой, а самородки, богатые жилы. Слыхали вы о таких жилах? Кто-то у вас начинал трясти самородками?

— Нет, все тихо, слава Господу, — сказала старуха.

— Не все слава Господу, если объявился у вас Октай. Эти черные волки чуют добычу.

— А все же! — вдруг встрепенулась Ядвига Казимировна, быстро и гибко подойдя к Удальцову. — А все же хорошо, когда в доме появляется настоящий мужчина!

Старуха прижалась к Удальцову, маленькой сразу стала, коснулась лишь его подбородка своими седыми завитками. Он на губах ощутил их прикосновение, родной стала ему эта полячка старая, бабушка его Дануты. Многое повидал Удальцов, ко многому уже и обуглился душой. И вот, поцеловал седые завитки, глядя поверх головы старухи на Дануту, входя этим взглядом в родство ко всему, что было в родстве с Данутой его, а были тут в родстве река, тайга, небеса — и было это все Родиной. Сроднился в миг этот он с Родиной, которая, кажется, давно у него между пальцами стала протекать. Кто он — Родине-то? Истребитель? Добытчик? Сильный ветер заскочил в окна распахнутые. И ветер этот был ему родным, не просто так воздухом.

— Разберусь! — выдохнул он, глядя на Дануту, дотрагиваясь губами до седых завитков старой женщины, совсем маленькой рядом с ним.

8.

Москва не забыла Удальцова. Напрасно он рассчитывал, что забудут о нем в Москве. А он всерьез и не рассчитывал, отбыл, так сказать, в неизвестном направлении, чтобы передохнуть, чтобы — святое дело! — вступить в законный брак, чтобы, как надеялся, взять тайм-аут от дел хотя бы на пару недель.

Адреса никому не дал — куда подался. Но не один подался-то. С охраной. Вот и Симакова затребовал. Быстро отыскался Удальцов в этих таежных, запорожных местах. И у многих к нему были вопросы. И по бизнесу, и по иным делам, раз уж он, так сказать, поднял перчатку. Поймал киллера, посадил заказчика. Но это не конец дела, а только начало.

У него и здесь, в Трехреченске, дела только начинались. Пристрелил некоего Октая? Это только начало дела, как оказывается. Живой Октай, разбойник из черных волков, мешал тут кому-то, устрашал кого-то. А теперь, так обернулось, Удальцов стал им мешать. Кому — им? Все будто просто. Кто-то решил отнять лесопильный завод у двух женщин. Перетряхнуть договора и оспорить их владения. Все очень даже просто. Но зачем этот заводик малодоходный, пусть даже и доходный, кому-то понадобился? А лес у них — целый лесной массив, даже с озером, — это уже нечто. Но и лес с озером, учитывая, что к нему лишь на траловых тракторах можно дойти, да и то не во всякое время года, — такой лес сам по себе большой цены не имел. Стало быть, речь о недрах в этом лесу. Но если золото, то откуда в местах освоенных, перерытых еще в прошлом столетии, такое золото, ради которого стоит затевать борьбу? Нашли все же богатые места? Самородные нашли жилы? Тогда, конечно…

Он обещал разобраться. Город этот родным ему стал. На него здесь смотрели с надеждой. Народ — он народ и есть. Нужен народу лидер. А их, лидеров-то, совсем мало осталось. Повыбили. С начала века все повыбивают и повыбивают лидеров. Уж и веку конец. Сто лет отлавливают в народе и убивают лидеров — людей ума, поступка, решимости, смелости. Так и народ великий можно избыть. Избыв лидеров, умных и решительных, можно без риска предавать, без страха воровать и даже грабить. Можно, все можно. И тогда, если все можно, такие прескверные личности выползают из своих нор и щелей, такие хапуги и изуверы, что земля начинает стонать, усыхать, запаршивлевать. Тогда честным быть становится стыдно, порядочным быть становится смешно, во искушение тогда легко и просто вступает человек. Такое время ныне и проистекало. В такое время и он, Удальцов, уже по уши вляпался. Зажил себе в удовольствие. Не без риска, конечно, не без сомнений, но…, а вот пора выбираться из трясины. Потянул кто-то за волосы. Кто?

Не велик был город Трехреченск. Если встать посреди площади, где вокруг утвердились из прошлых столетий казенные дома, где собор заглазный был, а оттуда до излучины Колвы было рукой подать и невдалеке протекала Вишера, в близкой дали Кама себя показывала, а по другую сторону подавался город к морошковым, клюквенным местам, — если постоять в центре площади, то вот и весь город перед глазами. Весь почти. Даже с лодочками вдали рыбацкими, с синей полоской тайги, даже с тем же вот лесопильным заводом, где хозяйкой была женщина, ради которой он очутился здесь, в бой вступил — пострелять пришлось. И ради которой он до конца пойдет. Струсит — не струсит? Что за слова? До конца — это когда до самого последнего вздоха. Назови его кто героем, он бы рассмеялся. Какой он герой? Просто жизнью обученный бывший подполковник из отряда «Альфа». Просто находчивый и молодой, сумевший в смутные эти времена свое не упустить. Собрал свою команду, учредил свой бизнес. Но вдруг полюбил обморочно, родным стал город таежный. Вот это и выталкивало его к новой жизни, в чуть ли не в вожаки здесь. Конечно, еще и потому, что сделан был родителями сильным. Не все же сыны России отковывались тяп-ляп. В любви его делали. И он стал, все если взять, сжать в кулаке, он и стал тут лидером, становился им, того, конечно, еще не ведая. Нужен стал такой людям. Заказали они такого.

Легко оглядывался городок, но был весьма и весьма загадочен. Люди в нем жили загадочные. С разными намерениями. Забурлилась жизнь в будто бы сонном городке. Время пришло ему пробудиться, вспомнить себя торговым, бедовым, на два — три века отбежав назад, даже до шестнадцатого века отбежав, когда через этот город пролегла торговая дорога, путь в Сибирь через Средний Урал по реке Вишере и далее волоком, к рекам Ивдель, Лозьва, Тавда, Тобол. Волоком, волоком. А волок — это усилие, это крепкие руки, упрямые плечи. Но иные дороги наметились, железка стороной прошла, поскольку пороги да реки, да отмели, да заверти, да леса непроходимые в сих местах, были все же малосподручны для торговых людей. Стал замирать, тишать Трехреченск. Может, и во благо? Этот город не был в веках унижен и оскорблен корыстью, торговой хитростью, не был