Риск - Лазарь Викторович Карелин
Но было много и чужеликого. Заморщина и сюда прорвалась. Этикетки на бутылках, банках, коробках. Киоски собой бахвалились. Скромноватые, а все же диковенные тут. И все это, и заморское тоже, жило в глубине северного окраса, промытым было. Может, потому, что ночью прошел сильный дождь? Смыл, изгнал пыль.
И потому еще, что с речной синевы синевой и подувало. Тайга стояла рядом. Дышала рядом.
— А осенью зато грязь непролазная, — сказал Симаков.
— И морозы за сорок, — подхватил Удальцов.
— Сопьешься.
— Понял, не твое место на земле.
— А ваше, что ли? Ну, полюбили. Отхватили русскую красавицу. Так разве ей не лучше в столице? Я наблюдал. Ваша Данута в Москве людей в изумление вводила. Даже прокурор-сухарь обомлел.
— Потому и обомлел, что свою узрел, из тех же мест российских, из глубины той родной, откуда он сам родом.
— Неважно, что и почему, а очутился в столице. Тянет человека туда, где лучше. Обосновать не могу в кратком разговоре, но одно ясно, что здесь зимой жить тоскливо. Осенью — тоже. Лето с воробьиный шаг.
— Но вот странность, а столица-то наша прирастает людьми из этих болотных, вьюжных, запорожных мест.
— Красивые слова. И неточные. Вы-то сами, ты-то сам, Вадим, или не московского разлива? А явный боровик.
— Отец мой работал на строительстве метро. А дед и бабка из Подмосковья, где наверняка было, как в любой деревне, — грязно осенью да вьюжно зимой.
— Человек ищет, где лучше, — и вся философия. Между прочим, я с Краснодара фрукт. Считай, что из казачьего куреня. А куда занесло?!
— Здесь тоже жили казаки. Из караульных команд. Пригоняли арестантов, ну и обосновывались. Женились, на пермячках, кстати. Детишки у них узкоглазые, но казаки. Смотри, Клавдия по старому тут обычаю тебя охомутает. Не сболтни, что казак. Казаков здесь традиционно в отцы определят.
— Это вам Анна Сергеевна рассказала? Вот еще и поляки обжились. И им московских подавай? Нет, а Клавдию сторонкой обойду. Во имя чистоты породы.
Вышли, беседуя, к рынку. А вон и Клавдия — корешковая эта красавица с раскосыми бедовыми глазами. Зыряночка из русских. Первая их углядела. Но виду не показала, а только платок яркий стала на голове поправлять. Симаков тоже распрямил грудь, зашагал важно. Птицами стали. Что она, что он. Какие нужны еще слова, когда он и она на току?
Рядом с Клавдией, с ее товаром в коробочках и туесочках, примостился Олег Олегович Строганов. Свой товар в коробочках и туесочках пристроил. Он был столь торгово неприметным возле своего неприметного товарца, что не узнать его было. Пониже ростом стал, в куртке брезентовой утонул почти.
Эти двое, что Клавдия, что Олег Олегович, самыми пустяковыми были на рынке торговцами. Невесть чем торговали. Корешками какими-то, их стороной обходили. Да они и примостились в конце ряда.
А рынок похвалялся целыми кабаньими тушами с мордами опаленными клыкастых кабанов. Где еще такие морды выставят? А рыночек, малый и скудно-северный, был сейчас в таком дурмане таежном, в такой вступил аромат солений, черемшового духа, что просто пьянил. Азартом дышал. Не выпивкой, не закуской, а куражем. Это был кусочек земли из былого, из древности, из той России, которая богатырствовать умела, была смела, даже разбойно дерзка. Где люди-то при таких древних настоях ветра из тайги, ветра с трех сильных рек? Эти, что ли, кто поторговывал, кто покупал что-ничто? Люди на рынке мелковаты казались, суетливы. Места богатырские, северного риска, а людишки поутихшие, мелкорослые. Повывелся народ?
— Да, рынок у вас летом свой дух имеет, это не отнять, — сказал Симаков, подходя к Клавдии и Олегу Олеговичу. — А чем изволите торговать, купцы? Есть что заветное, чтобы я, к примеру, мог в кулачном бою любого бойца одолеть?
— Ты бы одолел бы бабу, что ль, — сказала Клавдия, его, Симакова, разглядывая с откровенностью, как если бы приценивалась. В городе бают уже, что мы полюбовничаем с тобой, а ты и носа не кажешь. Молва все едино нас припечатает. Корешков тебе? Нет, с корешков в любовь не вступают, в блуд разве. Или когда притомился. Мне притомленный-то не надобен.
— Ты чего, Клав, такая откровенная? — Симаков опешил даже. — Или что стряслось?
— Муж из тайги возвращается. Весть получила. А при нем одно пьянство закрутится.
— А он меня не убьет, если что? — насторожился Симаков.
— Может, и убьет, — кивнула женщина. — Апосля. Да ты хитрый, слиняешь сразу же, своего добившись. Знаю я вас, мужчин столичных. Видала всяких разных геодезистов.
— Апосля, значит, убить может?
— Так ведь апосля. Говорю, вывернешься. Ты надолго ли к нам?
Удальцов слушал, о чем разговаривали эти двое, жадно глядевшие друг на друга. Разговор как разговор, да вот воздух закипал возле Клавдии и его Юры Симакова.
— О главном беседуют, — чуть раздвинул губы в улыбке Олег Олегович. — О самом что ни на есть главном на земле. Тут откровенность и нужна.
— А я вам для чего понадобился? — спросил Удальцов. Наклонился над туесками Строганова, принюхался. Остро запахло, не по душе был запах, звериный дух ударял в ноздри.
— Понадобились для важного разговора. Но начать его сразу вдруг не могу.
— А я вот спросить хочу, что это за оживление в городе началось? Двух месяцев не прошло, как тут банк возник, почту начинкой новой набили. Что сие означает? Нашли что-то вдруг? Золото? А?
— Верно, оживление имеет место быть. Вы, Вадим Иванович, главная причина, как думаю. До вас мафия орудовала, бандиты грубой души, некий кавказский волк Октай и наш пьяный мерзавец мэр. Табу для дел в городе. Всех устрашали мигом. Убивать стали, бить, грабить. Моего друга Геннадия кто убил? Дознаются третий год, но не дознаются. Выстрел в тайге — и нет человека. Я сбежал, по сути, укрылся в самой-самой чащобе.
