Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Конец первого раунда, – произносит отец, прочищая горло. – Выдохните, парни. Сейчас начнется второй раунд.
Унижение.
Поражение.
Сердцебиение…
Дыхание…
Успокоение.
Хоть как человек он и говно, но вряд ли в глазах судей этот факт имеет решающее значение. Он опытный ритор. Искажает мои слова как вздумается и сверху привносит свои доводы. Весомые доводы. Я проигрываю. Нужно что-то менять. В зале около шестидесяти человек. И лишь десять навскидку старше пятидесяти. Это те, у кого, вероятно, есть предустановки о том, что аборт, как ни крути, грех. А еще в зале не меньше двадцати человек девушки, которые, скорее всего, изначально настроены против меня.
«Мое тело – мои правила». Я бы мог на него накинуться, следуя лучшим традициям техники Трампа, то есть превратить наш спор в клоунаду. Есть искажатели, есть вруны, а есть крикуны. Я мог бы быть последним. Крикуны всегда побеждают. Но тут есть две проблемы: во-первых, я никогда не играл роль крикуна. Во-вторых, я действительно пытаюсь спорить ради высшей цели. Отцу хочется верить, что от «Темной стороны» есть польза. Что все это ради чего-то большего, чем горгиевское самолюбование, чем оружие манипуляции глупцами. Я вряд ли открою людям глаза на преступность абортов, тем более что на самом деле у меня нет никакого мнения по этой теме. Я и понятия не имею, что чувствует беременная женщина. Я и понятия не имею, что значит быть родителем. Моя высшая цель – стать кем-то бо́льшим, стать кем-то лучшим, стать тем, на кого посмотрит Карина по-другому. Моя цель – цель Мартина Идена – стать другим человеком ради кого-то. И поэтому я не буду превращать наш батл в цирк. Потому что я должен делать шаги к Карине, а не от нее, а там дальше как получится. Идеальным не стать.
Я и так не белый лист.
А кто из вас абсолютно чист?
Светлая и темная. Такова жизнь.
– Второй раунд. Победитель драконов?
– Погнали, – киваю я, и он включает таймер. – Такова жизнь. Мой оппонент говорит о том, что мир черный и белый, как я понял. Две стороны медали. Говорит о том, что люди бывают и злые, и добрые и невозможно определить заранее, кто у тебя должен родиться. Так? – Файер недоверчиво кивает. Ок. Поиграем в искажателя. – Но что дальше? Какое будет следующее предложение? Перестать рожать людей, потому что непонятно кто? Если бы люди жили, как предлагает он, тогда человечество бы вымерло совсем. Он скажет, что люди и так вымирают, что вокруг болезни, что все со всеми воюют, что скоро начнется ядерная война, что упадет метеорит, что нападут пришельцы. Что еще там в списке пессимиста? А где твоя вера в человечество?
– Он меня оскорбляет. – Файер жалуется отцу, но тот мотает головой и показывает таймер. Зал это видит. Ябеды не нравятся никому.
Я продолжаю:
– Ученые почти расшифровали геном человека. Скоро мы будем кусками отрезать от себя негативные черты характера и добавлять хорошие. Вот тогда уже можно будет рожать, по-твоему?
Он хочет мне ответить. Его глаза бегают по зрителям. Но это мое время.
– Создадим общество исключительно хороших людей. Антиутопия! Хотите? – В зале мотают головами. Я беру его мнение, искажаю и пинаю. Он ничего об этом не говорил, но все на это ведутся, потому что я выставил его в плохом свете. И только отец едва заметно улыбается. Он знает, что я делаю. Главное – не перелить через край. Если зал поймет, что это фокус, а не магия, все разрушится. – В этом суть твоего предложения? Мы живем в реальном мире. Где с каждым из нас происходит и хорошее, и плохое.
Сегодня работаем.
Завтра увольняют.
Сегодня здоровые.
Завтра заболеваем.
Сегодня как в мечте.
Завтра по колено в говне.
Вот моя мысль.
Такова жизнь.
Нельзя отказываться от детей, потому что это злой мир. Нельзя отказываться от детей, потому что они могут стать плохими. Знаешь, брат, – а ты точно знаешь, мы все уже это поняли, – плохим быть легче. Легче быть куском говна. Хорошим быть тяжело.
Я не родитель, я не мать.
Мне не придется никогда рожать.
Но тут всем очевидно, что детей надо растить.
В любви.
А не убивать.
– Раунд! – орет из зрительного зала Джамал, затем, оглядевшись, говорит: – Простите. Неловко получилось.
Мне остается молиться, что все будут помнить: это просто соревнование. Что на эти полчаса свое личное мнение надо убрать в сторону.
Зал молчит…
Молчит…
Аплодирует.
Говоря последние слова, я нехотя взглянул на отца. Я не хотел, но это случилось. Оно все еще живет внутри меня. Он вновь получает от меня удар.
– Файер, тебе слово. – Отец запускает таймер.
Файер начинает говорить не сразу. Но когда начинает, все, что он произносит в следующие три с половиной минуты, звучит как самоповтор. Он пытается усиливать все, что уже произносил раньше. Тычет в абсурдность моих высказываний. Тычет в меня опять тем, что я и понятия не имею, что чувствуют женщины. «Кем ты себя возомнил?» Потом шутит. Шутит грубо. Шутит мягко. Слишком большая ставка на чувство юмора. Слишком субъективно. Магия Файера больше не работает. Зал, может, и не со мной, но уж точно и не с ним. Последние полторы минуты он тратит на то, чтобы придумать что-то новое, что надо стране вкладываться в медицину, что надо заботиться о женщинах, что нужна программа для молодых семей. Я не
