Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Я замолкаю. Все замолкают. Молчит и Жмур. Я вижу в его глазах то, самое важное: мои слова теперь живут в нем. Мне больше не надо доказывать ничего зрителям. Они знают:

Он только что сгорел. Он пропал.

А я чувствую кровь и заношу меч:

– Я думал, он в своем деле профессионал.

Но парень уже свое царство просрал.

Точка отсчета, знаю – я не местный, не ваш герой.

Как он и сказал – я избранный. И сыграл свою роль.

Вы свободны. Умер Жмур. Да здравствует…

– Новый король! – вскрикивают хором все.

* * *

– Это что было?! – спрашивает Джамик, заводя машину. – Охренеть! Кто ты, воин?!

– Я это… рифмую просто, – скомканно отвечаю я, не вдаваясь в подробности. – Я не говорил?

– Нет! Ты, типа, пишешь стихи или что?

– Нет. Просто в башке, бывает, кручу слова.

– А зачем?

– Я не знаю. Я… – Вспоминаю отца. Наши игры. Его вопрос «Играешь еще в рифмы?». Не играю. Игры заменила лирика в моих наушниках. Отвечаю: – Мне так легче.

– Думать?

– Да, – отвечаю я. На самом деле ответ – «Жить». Мне так легче жить. Справляться с проблемами. Вынул ком из горла, превратил в рифму. Превратил в игру. Превратил в ничто. Боль – ничто. Злость – ничто. Рак – ничто. Смерть – ничто. Жизнь – ничто.

– Стой-стой. Тест! А ну давай рифму про меня.

Не задумываясь выполняю:

– Жужжишь под ухом всегда. Твоя болтовня не стоит выеденного яйца.

Он ржет.

– В натуре, шутка за триста.

– На самом деле это фигня, ничего сложного, – объясняюсь я. – Простые дурацкие рифмы.

– Ты странный.

– Ты уже говорил. Все говорили.

– Ты странный, но крутой. – Он протягивает кулак, и я по нему стучу своим. – Блин, надо было это снять! Дмитрий Наумович охренел бы, если бы это увидел.

– Наверное, – скромничаю я. Наверное… было бы хорошо, если бы он гордился мной. Гордился этой победой. Как гордился в тот день, когда я научился наконец говорить.

И больше меня нельзя было остановить.

Отец смеялся, закрывал уши. Я лез его колотить.

А мама шутила: «Ну как же такого болтуна любить?»

– Эй, ну что, понял, в чем твоя проблема? – спрашивает Джамал.

– Чем выше ранг, тем больше страх. Чем больше страх, тем более убедительными кажутся их доводы. Это связь.

– Чисто самовнушение, брат. – Он стучит указательным пальцем по голове.

– Если бы не толпа, он бы меня грохнул… Опасный квест.

– Да. Но похоже, в той пещере ты нашел свою храбрость, Бильбо Бэггинс.

* * *

– А что касается того, является ли риторика бесполезной деятельностью, есть у меня одна интересная история. – Отец отталкивается от стола, к которому прислонялся. Он улыбается. – Греческая, само собой. Хотите?

«Темная сторона» почти одновременно кричит «да». Отец всегда умел выступать на публику, умел ее околдовывать голосом, жестикуляцией, мимикой и самим собой. Уверен, большая часть присутствующих женщин любых возрастов хотя бы разок заменяла в своих мечтах вторую половинку им. У отца широкие плечи, он стройный… большой мужчина. Всеотец. Он будто обволакивает всех и словами, и руками. Объяви он сейчас себя пророком, треть зала в него бы поверила.

– Ну ладно. Был такой человек в Древней Греции – Горгий. Все как полагается: умнейший в поколении, мыслитель, странствующий философ. Он занимался тем, что сегодня некоторым экспертам приносит огромные деньги, – выступал на разных площадках с интересными, необычными лекциями. Что-то типа «Не вините Елену за Троянскую войну!» или «На самом деле Гефест – обычный человек!».

– Кликбейтные заголовки, – кричит сидящий рядом со мной Джамик.

– Да. Именно! Он уже тогда понял, как завлекать народ, и был очень популярен среди молодежи. Проводил мастер-классы по ораторскому мастерству. Он собирал полные стадионы, обволакивал всех своими гениальными выступлениями. – Отец будто рассказывает о самом себе. Я смотрю на зал, боящийся моргнуть из страха, что он пропадет. Пафос и легкое актерское мастерство, паузы, мимика и жестикуляция – у отца в ход идет все. И то, как он в речи сохраняет эту дружескую неформальность. – И вот на каком-то закрытом мероприятии для известных людей Греции Горгий опять влюбляет в себя толпу. Неожиданно встает бородатый шестидесятилетний старик и спрашивает: «А как, собственно, называть тебя, Горгий, и к какому искусству ты принадлежишь?» Горгий отвечает: «Риторика, Сократ, мое искусство». Ну, – отец усмехается, – вы знаете Сократа.

Все начинают улыбаться.

– Душнила, – бубним мы с Джамиком одновременно.

– Он включает режим зануды. Горгий говорит, что риторика, мастерство, способна захватывать сердца толпы и даже убеждать врачевателей и наставников в том, что касается их профессии. Сократ согласился, что он великий мастер этого дела, и начал задавать один вопрос за другим, по сути заставляя Горгия признать, что риторика на самом деле лишь создает видимость сути вещи, но истиной на самом деле может и не являться. Что риторика – это инструмент захвата внимания. Риторика – искусство убеждения, и ради этой цели она использует любые методы, и честные, и немножко сомнительные, чего греха таить. Горгий, понимая, куда клонит Сократ, решил расставить все по своим местам и сказал, что риторика точно такое же преимущество в общении, как и наличие оружия в конфликте, и что его нельзя использовать просто так, так же как нельзя злоупотреблять силой прославленному кулачному бойцу. На этом Горгий попытался закрыть тему, вдруг окружающим она успела наскучить, но знатные граждане сказали: «Нет, напротив, продолжайте!» – и Сократ продолжил давить. – Отец поднимает правую руку вверх за философа. – Он произнес: «Ты имеешь в виду, что больной, выслушав врача и оратора по поводу своей болезни, возьмет мнение оратора?» – Отец поднимает левую руку за оратора. – Горгий ответил, что часто наблюдал такую картину. «То есть ты ведь говоришь о невежественных людях? Ведь грамотный человек не поведется на это?» – «Грамотный человек не поведется. Верно». – «И власти, получается, и силы убеждения у ритора больше, чем у действительно сведущего в том или ином вопросе?» – «Конечно!» – «Хоть он и не врач?» – «Хоть и не врач». Тут Сократ взял паузу, все обдумал и сказал, что риторика тогда никакое не искусство. Это просто некое действие, призванное лишь переубеждать, выходить победителем, получать власть, и в отличие от философии, стремящейся изучать суть вещей, искать истину, риторика нужна только для одного – для самолюбования и получения удовольствия. Она орудие. Инструмент. Это уже мои слова – сама по себе риторика штука довольно бестолковая.