Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
Он демонстративно зевает. Я все еще перед ним.
– Ты меня не понял? – Он делает ко мне пару быстрых шагов. Я отступаю. Увидев это, он ухмыляется. – Во-о-от. Приоткрыл немного маску. Ты не готов к этим пляскам. Что бы ты тут ни отыгрывал, хуйло. Внутри тебя живет ссыкло. Я могу взять тебя за ручку и отвести к мамочке. И знаешь, что она скажет, когда увидит нас? – Он разводит руками и смотрит на зрителей. – Любимый, ты вернулся? И привел нашего сына!
Все громко ржут. На мгновение представляю его с мамой в постели. Мне хочется на него напасть. Вгрызться зубами в шею. Выколоть глаза. Вырвать каждый из оставшихся желтых зубов. Отрезать язык, сделать из него фарш и скормить обратно. А еще мне страшно.
– Сынуля, ты что, меня не узнал? Обними своего папочку! – Он подходит ближе. Берет меня за плечи. – Посмотри! У тебя мои глаза! – Его глаза красные, с взорванными кровавыми капиллярами, мелкие звериные зрачки наркомана. Шрам делит одну из бровей надвое. А что до моих глаз, то они у меня от другого человека. Единственное, что мне от него досталось. – Ну же, обними меня. Я так по тебе скучал.
Я отталкиваю его. Он смеется. Все смеются. Собираюсь ему ответить, но слова не выходят. Ноги каменеют. Чувствую, что сейчас обоссусь. Из-за обиды, из-за стыда, из-за злости.
Из-за страха.
Кажется, я никогда в жизни не встречал такого мерзкого человека. Такие обитают только в кино. И там они дохнут в первом же кадре. Их мочат в сортирах.
– Сука, знаешь, что я думаю, школяр, нам надо пойти к терапевту. Тебе и мне. Наладить, так сказать, мосты. Я вернусь в семью, начну новую жизнь, буду трахать твою мамку иногда, будить тебя по утрам на зарядку, отвозить в школу. И перестану бухать, само собой! Все, как делают нормальные родаки. У меня таких не было. Я раньше тебе не рассказывал, – он приобнимает меня, – но ты уже взрослый, и пора тебе узнать, твои бабушка и дедушка сгорели вместе с притоном и другими десятью нариками, тут через пару перекрестков, пока я был в школе. – Он указывает пальцем куда-то за здание цеха. – Я буду лучше, чем они. Я буду о тебе заботиться. Нам надо вместе справиться с этим кризисом.
Я не справился с этим пиздецом.
Он ворвался в мой мир напролом.
Мне-то поделом.
Но он был как-то побежден
Моим отцом.
«Ну что, сынуля, домой пойдем?» —
Спрашивает этот гондон.
И продолжает нести чепуху, поднимая меня на смех. А я думаю о том единственном способе победить такого засранца. О способе победить Вальтера и любого, кто способен забираться под кожу. Лезть своими щупальцами через уши, ноздри и глаза в мой мир.
Что он делает? Он произносит слова. Это просто слова. И я не должен их впускать в себя. Мне надо изменить к нему отношение. Никакой он не уличный чемпион. Не дракон. И Вальтер тоже никто. А костромская команда просто ботаны. Я должен себе объяснить, что передо мной простой человек, гоняющий воздух.
– …Маминой сиси тут не найти…
Чушь.
– …Могу поковыряться в телефоне, может, найду для тебя мультики…
Шляпа.
– …Прости, школяр, но тут тебе не Диснейленд…
Дерьмо. Хрень собачья. Хуйня.
Не пропускай это в себя.
Ты просто уличная шпана.
Ничего из того, что ты говоришь, не имеет значения. Ты не сделаешь мне больно, потому что ты не дорог мне. Потому что ты не мой отец.
И никакой ты не авторитет. Никакой чемпионской ауры нет. Вот оно!
Никакой чемпионской ауры не существует.
Жмур делает паузу на вдох, и я пользуюсь этим:
– Эй, папаша-алкаша.
Может, ты и сыну сказать слово дашь, а?
– Папаша-алкаша? – переспрашивает он у меня. Зрители хихикают. – Неплохо-неплохо. Давай, пацан, че там у тебя, показывай.
– Ты меня своей докторской колбасой не лечи.
И тем более без причин.
Ты, папаша, – самозванец, пустой чин.
Просыпайся, выпишу лекарства.
Вон кирпичная стена. В нее покричи.
Сука, чешусь. Так ты ж меня обнял!
Вот откуда эти вши.
Пора тебе домой. Дурка звонила, ты поспеши.
Ждут твои друзья: пидарюги, нарики и алкаши.
Как доедешь, папка, ты мне позвони.
А, подожди.
Там вроде яички нужны.
В них делают уколы.
Твои-то отрезали.
Их уже нету.
Могу свои одолжить.
– Ты че, блядь, поэт? – спрашивает Жмур, ошеломленный услышанным. Я держусь за пах. Все молчат. Джамал стоит открыв рот. Я понимаю, что захватил внимание. Не потому, что пришла моя очередь говорить, я забрал себе все. Забрал его ауру. Зал мой.
Жмур разводит руками:
– Что за пиздец…
– Возвращайся в свой дворец, – я указываю на уличный туалет, откуда вылезает, застегивая ремень, грузный рабочий.
– Тормози-ка, школяр. Че-то ты слишком…
– Сам тормози, сядь в уголок, тебе пятерка, молодец.
Пососи свой огурец, сосунец.
Вижу, нечего сказать. Могу одолжить ствол. Сам знаешь, что делать. Пришел твой конец.
Жмур срывается с места и толкает меня на пол. Зрители хватают его и оттягивают. Он кричит на меня.
Что-то про маму.
Чушь. Шляпа. Фигня.
Ему не достать меня.
Что-то про внешность.
Детсад. Воздух. Хуйня.
Твоя душа теперь моя.
Вижу Джамала. Вспоминаю: Греция. Драматизм. Героизм. Пафос.
– И это ваш народный чемпион? – обращаюсь я к толпе, разводя руками. – Так он же шут! Клоун!
– Сука, прибью, школяр! Задушу!
– Как страшно, ой, блин, не могу!
Слушай, убийца, я считал тебя крутым.
Но пистик из штанов твоих стрельнул холостым.
Что в итоге? Без яиц, без пуль, можешь вынуть огурец.
Доказано: ты
