Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

Лусия приходит в восторг: «Теперь мы можем вернуться!»

«Разве ты не понимаешь, что все это шоу для гринго?»

«А вот и нет. Просто тебе на меня наплевать».

Мы продолжаем препираться. Вторая мировая война закончилась. Третья мировая война в самом разгаре.

Я оттягиваю, сколько могу. Но несчастье Лусии изматывает нас обоих. Когда у нее случается выкидыш и мы теряем нашего первого ребенка, я понимаю, что мне придется выбирать: либо развестись с Лусией, либо проглотить горькую пилюлю. Если король Британии может отказаться от трона, чтобы жениться на разведенной, я могу отказаться от своей американской мечты ради жены.

Отцу Лусии удается добиться для меня помилования, что еще больше гарантирует мою безопасность: он убеждает власти, что мое прежнее диссидентство было всего лишь безрассудным юношеским увлечением политической борьбой. Страна нуждается в моих талантах. Высококвалифицированный врач, недавно получивший лицензию на практику в Штатах, я могу многое сделать на благо режима Эль Хефе. Это срабатывает. Деньги и впрямь открывают двери.

Мы возвращаемся и переезжаем в дом, предоставленный моими тестем и тещей. Кроме того, мы получаем в свое распоряжение их машину с шофером и пляжный домик, где моя жена и наша растущая семья могут проводить выходные со своими кузенами, кузинами, бабушками и дедушками. Эль Хефе не смеет тронуть олигархов, если только они не выступают против него, а никто из них этого не делает. Это не столько подхалимаж, сколько превосходство. Они выше диктатуры.

Пребывание в этом пузыре привилегий, в то время как многие члены моей семьи и коллеги подвергаются арестам, оказывается еще одним видом изгнания. Я не могу этого вынести. И вот, по словам моей жены, я совершаю «глупую ошибку», снова связавшись с некоторыми своими коллегами-диссидентами. Вскоре моя семья попадает под наблюдение; периодически меня вызывают на допросы, но дону Эрасмо всегда удается меня вызволить. Братья Лусии тоже замешаны, потому что я втянул их в свою подпольную ячейку. Когда начинаются аресты, нам, моей жене и нашим девочкам, удается бежать из страны благодаря фиктивной стипендии, организованной не кем иным, как доктором Бил, которая состоит в совете Пресвитерианского медицинского центра Колумбийского университета. Мы оставляем семью моей жены страдать от последствий моей неосмотрительности. Я стараюсь убедить себя, что статус и связи защитят их. Тем не менее Лусия вряд ли когда-нибудь простит меня за то, через что я «заставил их всех пройти» в те последние ужасные годы.

Это второе изгнание гораздо тяжелее. Теперь мои трудности и тоску по родине разделяют и моя жена с четырьмя нашими маленькими дочерями. За десять лет отсутствия срок действия моей лицензии истек, поэтому я работаю санитаром в ночную смену и снова готовлюсь к экзаменам. Я знаю, что Лусия тайком открыла счет и получает на него денежные переводы от родителей. Я видел выписки, но закрываю на это глаза. Разве я могу отказать, когда я в таком долгу перед ней за беды, которые пришлось перенести ей и нашим девочкам?

Через несколько месяцев после приезда я получаю лицензию. Я работаю семь дней в неделю, чтобы обеспечить семью всем необходимым. Мы часто переезжаем, снимаем жилье на Манхэттене, затем в Бронксе, ненадолго в Бруклине и, наконец, покупаем собственный маленький домик в Куинсе. Куда бы мы ни переезжали, мои девочки жалуются, что над ними издеваются в школе. Каждый день нам приходится сажать их в автобус со скандалом. В конце концов жена связывается с престижной школой-пансионом, в которой училась сама, и благодаря субсидии от ее отца девочки, достигнув положенного возраста, одна за другой отправляются в Массачусетс, хоть поначалу и неохотно. Вскоре все они уже ведут себя так, будто родились и выросли здесь.

Я рад видеть, что у них все благополучно, но ужасно по ним скучаю. Поначалу жена тоже скучает, но со временем сбегает из опустевшего гнезда и становится волонтером в доминиканском представительстве в ООН. Теперь, после свержения диктатора, она стала ярой защитницей своей страны. Благодаря знатной фамилии, беглому английскому, обаянию и связям ей оказывают радушный прием. Нашему послу больше по вкусу другие прелести города – шоу, рестораны, шопинг, – чем утомительная работа ничтожеством из «банановой республики». Лусия заполняет собой пустоту, посещая все заседания комитета, составляя и печатая на машинке «его» доклады и замечания. Она уходит из дома рано поутру и иногда не возвращается до поздней ночи. Признаюсь, втайне я горжусь ею. Я и понятия не имел, что она может так усердно работать, когда дело ей нравится.

Мои дочери тоже отдаляются. Они пытаются это скрыть, но я вижу, что они стыдятся своего папи: моего сильного акцента, который я пытаюсь исправить при помощи частных уроков, когда могу их себе позволить; моих манер и взглядов, усвоенных еще на родине; того, как я одеваюсь; моих, как они выражаются, неприличных шуток.

«Вам хоть что-нибудь во мне нравится?»

«Да ладно, папи, не начинай».

Пытаясь наладить с ними контакт, я пишу им длинные письма с рассказами о Бабинчи: мое детское прозвище дает мне некоторую свободу фантазии. Я никогда не получаю ответа. Когда я спрашиваю почему, девочки жалуются, что им трудно читать по-испански. Поэтому я делаю над собой огромное усилие и пишу по-английски. Откликается только Альма, моя вторая дочь, прилагая оригинал с исправлениями на полях. «Этот отрывок не совсем ясен. Это слово выбрано неудачно. И извини, папи, но Альфа Омега слишком уж высосана из пальца». «Альфа Календа», – поправляю я. «Без разницы», – отвечает она.

Мои дочери всегда придираются к тому, как я одеваюсь и веду себя, и на сей раз улучшательству того и гляди подвергнется Альфа Календа. Поэтому я перестаю делиться с ними своими историями.

Они жалуются и на это: «Ты никогда с нами не разговариваешь». Когда же я рассказываю какой-нибудь случай из жизни, они закатывают глаза: «Ты уже рассказывал нам эту историю». Они заражены американской страстью к новизне, как будто у историй есть срок годности.

На первом курсе колледжа Альма просит нас не приезжать на родительские выходные. У нее слишком много домашки. Ей нужно посвятить это время работе над курсовой.

«Но твои преподаватели, друзья… Они подумают, что ты сирота».

«Вы шутите? Родители большинства моих друзей тоже не приедут».

Мы с ее мамой все равно решаем сделать Альме сюрприз. Мы загружаем в машину ее любимую еду из bodega[355] рядом с моей работой, Café Bustelo[356], тостонес и жестяную коробку пастелитос[357], испеченных доминиканкой, которая убирает у меня в офисе, – особое угощение, которое Альма не