Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

Она покорила меня своей красотой и живостью. Я покорил ее своими рассказами.

– Мой Хефе сделал то же самое своими стихами, – мечтательно произносит Бьенвенида.

Своими стихами? Это вряд ли! Эль Хефе был едва грамотен. Поэтому-то он и нанял ее кузена Хоакина Балагера, чтобы тот стал его красноречивым языком. Разумеется, я не говорю этого, не желая задеть чувства Бьенвениды.

– Родители Лусии, дон Эрасмо и донья Амелия Альтаграсия, не в восторге от ее нового ухажера. Изгнанник, мужчина, на которого на родине она бы и смотреть не стала. «Вы хотите сказать, что это вы не стали бы на него смотреть!» – вызывающе бросает она им. Позже она в слезах рассказывает мне об этих сценах.

Они правы. Лусия пользуется популярностью. В последующие годы я услышу о стольких novios[345] и парнях, о стольких других жизнях, которые она могла бы прожить. Даже диктатор, как она намекнула, заметил ее на вечеринке и спросил, как ее зовут, из-за чего родители сочли за лучшее на несколько недель вывезти дочь из страны под предлогом проблем со здоровьем. Таким образом, то, что она попала в больницу Святого Винсента, было счастливым стечением обстоятельств. К тому времени, как они вернутся, переменчивое сердце Эль Хефе уже будет отдано другой хорошенькой девушке.

«Я не вернусь!» – упрямо заявляет Лусия. Она предпочла бы умереть.

Ее родители, вероятно, знали то, что мне предстояло понять в последующие годы: когда Лусия чего-то хочет, она этого добьется. Наконец они дают свое благословение, дон Эрасмо постепенно проникается ко мне симпатией, донья Амелия Альтаграсия улыбается сквозь зубы.

Свадьба не может состояться сразу, поскольку у меня нет возможности содержать жену, тем более привыкшую к самому лучшему. Я живу в комнате в пансионе в Вашингтон-Хайтс, питаюсь в больничной столовой, покупаю одежду в комиссионках. У меня нет никаких сбережений, но есть гордость, которая не позволяет мне принимать подачки. Мы все пришли к компромиссу: Лусия подождет на острове, пока я не получу лицензию и не стану зарабатывать достаточно, чтобы мы обзавелись семейным гнездышком в Нуэва-Йорке. Это вопрос нескольких месяцев. Похоже, у доньи Амелии Альтаграсии этот план вызывает облегчение: возможно, она надеется, что пылкая любовь ее дочери со временем остынет (признаюсь, я тоже думаю об этом, но со страхом).

Через несколько дней после ее отъезда я получаю неутешительную новость: комиссия не признала мой доминиканский диплом. Доктор Бил пыталась выкрутить все руки, какие только могла, но безуспешно. Она советует на время переехать в Канаду, где требования менее жесткие. Там я смогу записаться на какие-нибудь курсы и получить канадскую лицензию, которую затем мне будет легче подтвердить в Штатах. Судя по всему, если я собираюсь заниматься своей профессией в изгнании, у меня нет другого выхода.

В итоге «временный» переезд длится три года. Не знаю, как я это выдержал. Но мы делаем все необходимое, чтобы выжить. Lo que no mata engorda, как я говорил своим дочерям, когда они хотели сдаться, – «Что вас не убивает, делает вас толще». Им не нравилась эта пословица, потому что все они хотели быть худыми. Americanitas, por fin[346]. Я пытался объяснить, что в наших бедных странах быть пухленькой – это хорошо. «Теперь мы в США», – напоминали они мне, как будто я мог об этом забыть.

Бьенвенида

– Así es la vida[347], Мануэль, много дождя и мало солнца. Я помню, что встретила вас прямо перед вашим отъездом в Канаду. Мы столкнулись возле больницы. Вы были влюблены и так счастливы, но в то же время грустили из-за предстоящей разлуки.

– У вас зоркий глаз, донья Бьенвенида!

– Недостаточно, чтобы увидеть, какой ливень печалей принесет в мою жизнь Эль Хефе. Мама, папа, Йойя – все они пытались меня предостеречь. Papa Dios[348] также поддержал их, послав грозу в ночь моей свадьбы. Но я не жалуюсь. Даже в изгнании были не только nubes y nieve[349]. Я часто вспоминаю те солнечные моменты, пытаясь пережить их заново…

Мы с Аристидом безумно влюблены друг в друга. Как два подростка! Я делаю популярную прическу «победные завитки», которая увеличивает мой рост на несколько дюймов, стройнею и начинаю более нарядно одеваться. Аристид не скупится на комплименты. Теперь я вижу, что меня красят не деньги, а счастье.

Мы планируем тихую свадьбу. Гражданскую церемонию, поскольку церковь вряд ли разрешит нам пожениться, когда я признаюсь, что разведена. Неважно. Церковь стала для меня не столько утешением, сколько тюрьмой. Как удержать необузданное сердце в загоне десяти заповедей? Я избавляюсь от многих ограничений. Возможно, жизнь в свободной стране кое-чему меня научила.

Каким-то образом о наших планах пронюхивает La Nación. В разделе светской хроники появляется короткая заметка: донья Бьенвенида, бывшая первая леди, собирается вступить в брак с пуэрториканцем Аристидом Рамосом, отставным сотрудником полиции Нью-Йорка. Мне тут же сообщают, что Одетта ко мне не приедет. Эль Хефе не хочет, чтобы его дочь воспитывалась в доме с другим мужчиной. Мне перестают выплачивать содержание. Мне придется съехать из дома, который записан на имя Эль Хефе.

«Переезжай ко мне», – предлагает Аристид. Но это решит только одну проблему, которую я считаю незначительной по сравнению с потерей моего ребенка. Он пробует зайти с другой стороны: «Тогда не станем жениться. Будем жить вместе. Никому не обязательно знать». Я печально качаю головой. Это не я наивна, а он, если думает, будто мы сможем утаить что-либо от Эль Хефе.

Выбор очевиден: жизнь с Одеттой и средства к существованию – немаловажное подспорье, поскольку у меня нет собственных денег, – либо тяжелая жизнь в изгнании с мужчиной: он никогда не сможет заполнить пустоту, которая останется, если я потеряю дочь. Эта дыра поглотит нас обоих и разрушит то счастье, которое мы могли бы подарить друг другу.

Аристид не желает мириться с моим решением. Он постоянно приходит ко мне домой под предлогом того, что я не отвечаю на его звонки и он обо мне беспокоится. «Ты делаешь только хуже», – говорю я, выпроваживая его за дверь. Искушение впустить его слишком велико, и я не могу рисковать. В конце концов Аристид исчезает, подобно диссидентам у нас на родине, которых увозят посреди ночи. Я опасаюсь, что агенты Эль Хефе устранили моего пылкого поклонника. Но от Сандриты и Челы я узнаю, что Аристид потерял одного из своих сыновей в Нормандии. Я пишу ему с соболезнованиями, но затем рву письмо. К чему усугублять его горе, напоминая еще об одной потере?

После того как я разрываю помолвку, ко мне присоединяется Одетта. Консул сообщает