Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
— Я обещал довести вас живым, — сказал Марсо. — Вас же, как правило, интересуют только карманники и бильярдисты. У вас что, было тяжелое детство?
«Тебе бы мое детство, чертово подобие, — думал Петя. — Ты только смахиваешь на Марсо, а я лежал в его постели, и не потому что педераст, просто совпало, он с кровотечением во время гастролей, я с кровотечением. Меня спросили, куда положить, я сказал — налево». «Правильно, — шепнула сестричка, — здесь Марсель Марсо лежал с вашей болезнью», и тогда я понял, что останусь жить, пока буду лежать на его койке.
И надо же было встретить сейчас не Марсо, а карикатуру на него.
Этого он ей никогда не простит! Конечно, она хотела его развеселить, но это был скучный человек, вел себя как бухгалтер. Записывал в книжечку каждую потраченную копейку, гостиничные счета аккуратно складывал в бумажник, торговался в билетной кассе так долго, что они предпочитали отдавать ему билеты бесплатно.
Он не был готов к тысяче уморительных мелочей, он не находил здесь ничего смешного.
— Какой же вы клоун? — сказал Петя. — Вы политик, бухгалтер, но не клоун. Посмотрите, какое бесстрашие, какая безответственность!
— Конечно, — отвечал Марсо. — Их все равно сметет какой-нибудь тайфун или унесет цунами! Им просто нечего терять.
— Они же все фашисты, — говорил он. — Вы где эту куртку приобрели?
— В Рио.
— Вот она из человеческой кожи.
— Вы придурок, Марсель, я купил ее в лавке!
— А вы спросили, кем был их папа, когда бежал из Германии? Они все бежали сюда. Смотрите, сколько туристов-немцев, что им делать здесь? Они приехали навестить своих.
— Господи, Марсель, господи! Откуда в вас эта подозрительность?
— Знание, — поправил Марсель. — Я еврей. Марсо, кстати, тоже. Мне трудно ходить по улицам, я не уверен, что и Гитлера они не спрятали здесь!
И как у каждого обреченного молчать человека, что-то убедительное было в его словах. Чтобы не раздражать подобие, Петя куртку подарил какому-то студенту и с подозрением стал относиться к немцам, приехавшим сюда в роли туристов. Действительно, что им здесь делать, когда есть Германия, в которой жить совсем неплохо.
Петя с неохотой соглашался с Марселем, ему совсем не хотелось думать, что мечта его жизни — оказаться здесь — связана с какой-то тайной, преступлением, что люди притворяются.
Вообще-то, он любил, когда притворяются, но смотря с какой целью.
Рассмешить, удивить — да, но скрыть убийство…
Он как-то не задумывался об этом.
Уморительно было видеть, как Марсель наблюдал за летчиком, взявшимся заделать дырочку фюзеляжа за двадцать минут до вылета.
— Этим рейсом я не полечу, — говорил Марсель. — Летите сами!
— А деньги? — спрашивал Петя. — Как вы отчитаетесь перед своим божеством?
— Будь они прокляты! — говорил Марсель. — Не хватает еще, чтобы у них колесо отвалилось в полете! Таких самолетов в Штатах никто даже не видел!
И колесо, действительно, отваливалось, но не в полете, а все в тех же приготовлениях к нему, его прикручивали, и Марсо молился, входя в самолет, а Петя, пользуясь его растерянностью, предлагал выпить по рюмочке коньяку, и тот выпивал вместе с ним, чтобы забыть о страхе.
Они летели над Кордильерами, иногда самолет садился на острие скалы, где, как гнездо, был расположен аэродром, заходили люди, совсем как в трамвай, с авоськами, пакетами, багажного отделения в таких самолетах не предполагалось.
И Петя, слегка захмелев от остроты впечатлений, шептал Марсо, переходя на «ты»:
— Смотри, это фашистский десант, они распределены по самолетам, а когда окажутся вместе, начнут штурмовать город, у них в туалете пулемет, ты не обратил внимания?
— Какая глупость, — говорил Марсо. — Пулемет — это древнее оружие, он годится для вашей войны, а настоящее ждет их по прибытии, на земле. Не дурите мне голову, пожалуйста!
Так что путешествие было в радость, гонялись по горам за солнцем, то слева от него, то справа, то вообще пряталось. Потом Петя видел такие высоты, что и самолетом до них не добраться. Совсем в облаках, и там стояла хижина и паслись овцы, а рядом с ними обязательно крест, чтобы оберегал от несчастий. Наверное, мир убегал от Гитлера в небо.
На Кубе произошла история, переполнившая чашу терпения Марселя.
Они переместились в нормальный самолет на Барбадосе, и его чемодан улетел по ошибке на Ямайку. Теперь на ненавистном острове он остался даже без лишней пары трусов.
— Трусы я вам одолжу, — хохотал Петя. — У меня всего и есть, что две пары трусов и свитер. Я вам их презентую, но всю дорогу вы обязаны меня поить коньяком. Я буду скромен.
И в ожидании самолета с Ямайки Марсель все ходил по номеру, обернутый в полотенце, пока Петя купался в море, и наконец в одних брюках на голое тело, не выдержав ожидания, пошел встречать самолет. Он был так сердит, что извиняться перед ним не хотелось, такие не нужны были на островах, на этих людей нельзя было сердиться, они просто пели и танцевали, иногда жульничали, пытаясь всучить тебе поддельную сигару или денатурат вместо коньяка.
Но как они были красивы! Любой женщине Петя пытался попасться на глаза, и, если бы не жадность Марселя, он только бы и делал, что дарил им подарки.
— Надо купить у нее шляпу, — шептал он, указывая Марселю мулатку, пьющую на веранде кофе, то ли у нее был обеденный перерыв, то ли вся работа и заключалась в этом питии кофе.
— Наша матрона мечтает о такой шляпке, они делаются только здесь. Ссуди меня десятью долларами, пожалуйста.
— Но им цена — два-три от силы, — возмущался Марсель. — Можно купить в магазине, зачем переплачивать?
— В магазине не найдешь, они всё быстро раскупают, и потом шляпка с головы такого чуда вырастает в цене!
И он целовал мулатку на ходу, не останавливаясь, совал в руку десятку, срывал с головы шляпу и исчезал, осыпая ее благодарностями.
Она еще долго стояла ошеломленная, а потом махала рукой, может, чтобы остановить, может, поцеловать, кто знает.
Ему было скучно с Марселем, он не мог, не умел всех здешних людей считать фашистами. Не мог их подозревать. Конечно, не слишком разбираясь в политике, они могли бы приютить чужого, но узнай о нем что недоброе, неизвестно еще, как поступили бы.
— А полицейских в Уругвае кто обучал? — спрашивал Марсель. — Муравьев пускали в глаза заключенным — свои или фашисты?
Ужасно, сколько мрака хранилось в голове этого клоуна!
А Петя стремился
