Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Он целует ей ручку, и мы оба уходим, вернее, бежим. Хотя несколько людей провожают ее восторженными взглядами. Не знаю, удовлетворена ли она?

Как, ну как они могли не дать мне поставить спектакли? Какая-то очередная девочка-начальница одним махом смахнула полвека моей работы, все сделанное до сегодняшнего дня. И вот я плыву к фиордам и обратно, и вот мне надо представить жизнь без работы.

А вдруг пора, и это ее руками, ее решением решает Бог? Почему мы все обижаемся на ход событий? Она ни при чем к моей жизни, всего лишь распределитель денег, и в то же время она может поставить точку. Потому что мир распустился настолько, что отсутствие денег — точка. А сами деньги бьют из моря сплошным столбом подводного вулкана, о силе которого можно только догадываться.

Государства, деньги, люди, которые умеют жить, как хорошо, что я прошел мимо вас, не соприкасаясь, и теперь в этом скромном путешествии вы пытаетесь достать мои мысли, и это называется — будни, и это называется житейские проблемы, которые надо решать?

Жизнь — это толпа, из которой надо вырваться. Я не хочу глазеть вместе с вами на собственную гибель. Мне есть что делать и некуда торопиться.

Каждый раз, каждую секунду я слышу голоса тех, кто просит меня объясниться с виновниками зла, неизбывного, всегда происходящего на земле и, как выяснилось, на море тоже. Но у них нет лиц, и они не живут вообще, не имеют права на дыхание, а меня просят объясниться с ними.

На каком языке они говорят — на японском, на хинди, на моем прекрасном, не дающем мне утонуть? Как это столько непостижимо разных людей заговорило на одном языке? Вот мука! Кто так решил? Кто обучил нас понимать, не понимая, слышать, не слыша, молить о пощаде одинаково? Кто сделал нас похожими? Кому это было нужно? Почему я хочу быть понятым?

Вот куда-то исчезли мой швед и японец, скоро покажутся фиорды, что мне нужно от них, когда в голове только одно — дайте работать, дайте! К кому я обращаюсь, кто должен услышать? Одна гладь морская.

Мои хотят есть. Они разыскивают меня, одиноко сосущего на палубе палец.

— Я хочу есть, — говорит моя любимая дочь, и мать поддерживает ее.

— Пойдем поищем, где тут можно что-нибудь съесть.

Они осторожны, не уверены, что мне понравится их просьба, ведь она связана с деньгами, а деньги — с моими спектаклями, которые я никогда не поставлю, им все-таки удалось окунуть меня в дерьмо — где моя гордость, презрение, независимость, где полвека без поражений? Я не знаю. Их надо накормить, они должны быть довольны, не догадываясь, что происходит во мне. И мы идем искать, где здесь можно поесть.

Все салоны в японцах, их, оказывается, больше, чем мы предполагали. Они тоже едят и пьют. Им надоело быть маленькими. Хотят вперед. Они хотят насладиться возможностями до отвала. Мы стоим за ними в очереди, становясь одними из них, мы мимикрируем. Да здравствуют японцы! Я вглядываюсь в их лица, предполагая, что не японцы они вовсе, а корейцы — может быть, мне объяснит кто-нибудь разницу?

А потом мы, не садясь, пристраиваемся за столиком рядом с человеком, считающим на калькуляторе деньги, пытаемся через него разглядеть, не появились ли фиорды, и моя жена шепчет мне: «Смотри, ему совсем неинтересно, он даже не глядит в иллюминатор!».

Ему действительно неинтересно, он просто проживает свою жизнь на этом пароме, курсирующем из одной прекрасной страны в другую и обратно. В конце концов, он не мешает нам пить кофе, он, способный оказаться кем угодно — террористом, химерой, отравителем, не хочет смотреть на фиорды или догадывается, что они недостойны его внимания; что я хочу от него, в конце концов — он дает нам возможность пить рядом с ним, за столиком, который он занял раньше нас. Я им доволен, он нейтрален, он просто стоит и считает деньги прежде, чем доедет домой, он должен успеть их сосчитать, он только что рассчитался за кофе с булочкой. Деньги у него есть, и он совсем не собирается дразнить меня своим богатством. Я раздаю долги, меня снабдили чужими деньгами, и я раздаю долги тех, кто задолжал на протяжении веков. Я — царь, я — Крез, я — Аладдин, я — банк валютный. И вот уже летят мной освобожденные от долгов души через море к совсем уже неизвестным просторам, освобожденные. Заплатите за меня, когда меня не станет, чтобы я тоже улетел, а девочка моя была свободна от моих долгов, моих мыслей, моих прегрешений!

Вот она доедает булочку рядом со мной, о чем-то шепчется с мамой и смеется, чем ей помочь, чем помочь нам всем, Господи!

А вот и фиорды.