Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Эверт встает и целует меня в шею.

– Не сгущай краски, милая. Если в чем-то добиваешься успеха, его никогда не удержать для одного себя. А до тех пор мы еще много горшков успеем обжечь.

Энгелтье тоже почувствовала облегчение оттого, что мы узнали об их планах и Эверт так спокойно к ним отнесся.

– Открывать конкурирующее предприятие, конечно, не запрещено, – говорит она, – но в нашем случае это вопрос очень деликатный.

– Потому что мы близкие друзья, – соглашаюсь я.

Она кивает.

– И еще из-за секретов изготовления. Конечно, Квирейн посвятит в них как можно меньше людей. Он собирается брать с каждого работника расписку о сохранении секрета.

– Это хорошая идея.

– Правда ведь? Вы тоже могли бы так сделать, тогда точно больше никто об этом не узнает.

Тем же вечером я предлагаю это Эверту, и он соглашается.

– Я говорил об этом с Квирейном и уже собирался составить такие расписки по всем правилам, у нотариуса. И вот что еще, Катрейн: нужно придумать нашему предприятию название.

– Название? А зачем? У нас же гончарня, а не трактир.

– Думаю, сейчас стоит это сделать, учитывая растущую конкуренцию. Мы могли бы на всю нашу продукцию ставить значок типа клейма. Тогда всем будет понятно, что она изготовлена у нас.

На следующий день, сидя в мастерской, я размышляю над этой идеей. От меня требует большой концентрации работа над великолепным нежным цветком, называемым в Китае «лотос», – там он означает чистоту духа и внутренний рост. Он появляется под водой, в грязи, а когда приходит его время, стремится к свету и распускается уже над поверхностью воды. Может, поэтому мне так нравится его рисовать. Я задумчиво разглядываю свою работу. А затем, повинуясь порыву, переворачиваю изделие, которое расписываю, и несколькими мазками вывожу на обратной стороне маленький цветок лотоса.

К счастью, Эверт считает, что название «Цветок лотоса» прекрасно подойдет нашему предприятию: на тот момент, когда я ему это предлагаю, мой образец уже в печи. С этого дня на обратной стороне всей продукции, что выходит из нашей мастерской, стоит цветок и буква L.

Двадцать шестого февраля Квирейн и ван Эйнхорн покупают гончарню Давида Антониса ван дер Пита, что в западной части Восточной стороны, а месяц спустя – соседний дом. Квирейн с домочадцами занимает внутренний флигель. Для детей решено нанять няню, ведь Энгелтье будет проводить много времени, помогая в лавке. Пока этого не произошло, потому что экзамен Квирейна состоится только в мае, а до этого времени ему нельзя открывать свое дело.

Однажды утром, когда в воздухе уже чувствуется весна, я отправляюсь за провизией. Обычно этим занимается Анна, но иногда мне хочется самой пройтись по рынку. Я уже почти дошла до рыбных прилавков, когда рядом со мной вдруг оказывается Якоб. Все это время мы, не считая дежурных фраз, не общались, и мне до сих пор не по себе в его компании.

– Привет, Катрейн, за рыбой идешь?

Я не отвечаю, предполагая, что это всего лишь вступление.

– Я тоже. Рыба вкусная да и дешевле, чем мясо, – продолжает он, вставая вместе со мной в очередь.

– Это так.

В наступившем неловком молчании мы ждем, пока подойдет наша очередь. Чтобы как-то занять себя, я разглядываю двух аистов с подрезанными крыльями, которые подъедают с земли рыбные потроха. Эти аисты с черно-белыми лентами на шее на службе у города.

– В Алкмаре такие тоже есть, – нарушает молчание Якоб.

– Ты о чем?

– Аисты у рыбных прилавков, у Затопленной земли.

– Да, точно.

– Вспоминаешь дом?

– Очень часто.

– А я нет, я рад, что уехал оттуда.

Я вдруг понимаю, что почти ничего о нем не знаю.

– Почему? У тебя же в Де Рейпе есть родственники?

– Да, мать, религиозная фанатичка, и отец, распускающий руки. Я самый младший из одиннадцати детей, с братьями и сестрами меня ничего не связывает.

– Жаль.

Он пожимает плечами.

– Знаешь, родственные связи могут и придушить. Иначе я, может, до сих пор бы коров доил.

Я киваю, мне на это ответить нечего. Но Якоб не замолкает.

– Имея такого отца, я понимаю твою ситуацию. Ну, что ты сделала. Так что в этом отношении можешь на меня положиться.

Я сразу же навостряю уши.

– Прекрасно.

– Мы с тобой односельчане и должны друг другу помогать, разве нет?

Я смотрю на него недоверчиво.

– И не надо смотреть так подозрительно, я ничего не имел в виду. Я только подумал… – Он замолкает, почесывая голову.

– Что ты хочешь, Якоб?

– Ну, видишь ли, я уже давно устроился глиномесом, и это начинает потихоньку надоедать. Работа тяжелая и грязная. При этом Квирейн уходит, и Эверту нужен новый человек, которого он всему обучит. Скорее всего, это будет Клаас. А значит, на его место должен будет прийти тот, кто будет доставать все из печи и учиться основам обжига.

– Ты хочешь пройти обучение на гончара?

– А что? Это хорошее ремесло. Открывается все больше мастерских. Конца этому пока что не видно, так что да, я думаю, было бы неплохо этому научиться.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Тебе надо говорить с Эвертом.

– Верно, но все же знают, какой вес ты имеешь во всем, что происходит на предприятии. Эверт к тебе прислушивается. И если ты предложишь обучить меня, он наверняка так и сделает.

Я с трудом сдерживаю вздох. Я так и знала, что однажды он опять попросит оказать ему услугу. Даже подумать страшно, что он будет постоянно находиться в непосредственной близости. Сейчас он хотя бы весь день занят в одной из пристроек и я его почти не вижу, но печи находятся совсем рядом с мастерской художников.

– Это пустячная просьба, Катрейн. Ты ведь не откажешь? – Тон у Якоба дружеский, он почти удивлен тому, что я не тороплюсь с ответом. Он улыбается, и я чувствую, как мое сопротивление начинает расползаться по швам. Может, я в нем ошибалась и он не хотел причинить мне вреда, а просит именно того, что озвучил: замолвить за него словечко. Последние несколько месяцев он не доставлял мне никаких неудобств. Однако решающим оказывается не этот довод. Просто некоторых людей нужно держать в друзьях.

– Ладно, – говорю я. – Постараюсь.

Глава 31

– Ты скучаешь по родным, – делает вывод Эверт. После того как я за ужином рассказала ему о просьбе Якоба, он какое-то время просто продолжал молча есть. Я жду, вглядываясь в его задумчивое лицо и гадая, какой