Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

– Тебе будет какая-то польза от того, что я обучу Якоба? – спрашивает он наконец.

– Я не буду от этого меньше скучать по своим, конечно, но Якоб – единственный человек, с которым я хотя бы могу о них поговорить.

– Понимаю. Для меня это не проблема. Якоб – надежный работник, у него наверняка все получится. Если тебе так угодно, я возьму его в обучение.

– И расскажешь ему все секреты производства? Я бы не советовала.

Эверт удивленно смотрит на меня.

– Ты же сама хотела, чтобы я его обучил?

– Да, но все ему знать необязательно. Чем меньше людей знают все тонкости изготовления, тем лучше.

– Не беспокойся, я не буду рассказывать все первому попавшемуся ученику. Я же не дурак.

С этого дня я вижу Якоба гораздо чаще. Теперь он все время где-то рядом со мной. В его задачи входит собирать расписанную посуду, которую нужно обжечь, загружать и разгружать печи. Затем с остальными работниками он упаковывает готовые изделия перед отправкой заказчикам.

Как Эверт и говорил, Якоб хороший работник и серьезно относится к своему обучению. Он мне подмигивает в знак благодарности, на что я отвечаю вымученной улыбкой. Не могу отделаться от мысли: а что бы он предпринял, если бы Эверт отказал?

Первые два месяца нового года пролетают незаметно. В годовщину смерти Говерта я сижу в церкви: это единственное место, где я сегодня могу успокоить свои мысли. Тревога не покидает меня с самого утра. Эверт отнесся с пониманием, когда я попросила отпустить меня после обеда, и неудивительно. Ему ли не знать, каково это – когда тебя преследуют призраки прошлого.

Сидя на церковной скамье, я вновь ощущаю свои синяки, разбитую губу, шум в ушах от его последней оплеухи, перед тем как он повалился на постель и забылся пьяным сном. Целый год я терпела его припадки насилия, но в годовщину смерти нашего сына стало еще хуже. Я видела по его глазам, что дело плохо. В то воскресенье он вернулся из трактира, основательно набравшись, и полез целоваться. Я отшатнулась от перегара, и в следующую секунду он одним ударом сбил меня с ног.

Несколько раз пнув меня по ногам и в живот, он доковылял до алькова и рухнул на постель. Убедившись, что пока он больше не встанет, я поднялась на корточки, доползла до водокачки на дворе и промыла рану на губе. У Якоба и Яннет был выходной, что хотя бы избавило меня от унижения, ведь они стали бы меня жалеть.

Я вернулась в дом и остановилась на пороге гостиной. Из алькова не доносилось никаких звуков. Многие мужчины храпят, когда пьяны, но Говерт лишь изредка издавал какие-то низкие горловые звуки, перемежавшиеся с паузами на несколько мгновений, когда казалось, что он перестал дышать. В начале нашей совместной жизни я пугалась и трясла его за плечо, а он отпихивал меня со словами: «Отстань, дура». Потом я остерегалась его будить и считала, на сколько у него прерывается дыхание. И каждый раз чувствовала разочарование оттого, что оно возобновилось.

Не знаю, почему именно в тот день меня вдруг одолела решимость. Все, что произошло, практически не отличалось от предыдущего раза и было лишь вариацией привычного хода вещей, который продолжался бы, вероятно, всю мою жизнь. На тот момент я уже давно поняла, что он никогда не изменится и мне всегда придется прятать под одеждой следы от побоев. А если у нас родятся дети, он будет бить и их. В тот день я со всей ясностью увидела, в кого постепенно превращаюсь: в молчаливую, боязливую, сжавшуюся в комок женщину, которая не в состоянии смеяться или любить. Я знала много таких, в деревне их было достаточно. Я всегда испытывала к ним жалость, но не только: я на них злилась.

В порыве чувств я подошла к алькову и взяла подушку. Руки не дрожали, и никаких сомнений не было.

Я склонилась над Говертом. Рот у него был приоткрыт настолько, что видно было две дыры на месте коренных зубов. Он повернул голову, и мне показалось, что сейчас он откроет глаза, но прежде, чем это произошло, я крепко придавила его лицо подушкой. Он проснулся, начал дергаться и сопротивляться. Однако опьянение лишило его быстрой реакции и силы. Он не мог соперничать со мной. Накопленные за многие месяцы ярость и унижение слились в единый сгусток и придали мне такую физическую силу, которой у меня больше никогда не будет.

Все случилось быстрее, чем я думала. Уже скоро я почувствовала, что он уже не так сильно сопротивляется и в конце концов от нехватки воздуха совсем ослабевает. На всякий случай я убрала подушку с его лица не сразу, а только когда окончательно убедилась, что он мертв. Я смотрела на него задержав дыхание.

Если бы в тот момент меня замучили угрызения совести или я хотя бы испытала шок, это делало бы мне больше чести, но единственное, что я почувствовала, было облегчение.

Он умер. Наконец-то.

– Могу ли я вам помочь?

Меня возвращает к действительности располагающий к себе низкий голос, и я вижу в проходе пастора. Он обеспокоенно смотрит на меня.

– Я наблюдал за вами, и меня поразило, насколько горячо вы молитесь. Если я чем-нибудь могу быть вам полезен… – Он присматривается ко мне. – Вы жена Эверта ван Нюландта.

– Да, меня зовут Катрейн. Вы обвенчали нас несколько месяцев назад.

Он кивает и садится рядом.

– Я хотела бы кое в чем разобраться, – робко начинаю я.

– И в чем же?

– Всегда ли наши прегрешения будут нам прощены, отец?

Он смотрит на меня искоса.

– Это сложный вопрос. Вообще-то да. Никто не может прожить безгрешную жизнь, все мы грешники. Но у каждого есть возможность воззвать о прощении к Господу.

– А как?

– Молить о милости и проявлять искреннее раскаяние, ведя более благочестивую жизнь. Способов много.

– А если раскаяния не чувствуешь?

На его лице мелькает озабоченное выражение.

– Тогда все сложнее.

Я опускаю глаза на руки, лежащие на коленях.

– Возможно ли такое, что некоторые грехи мы совершаем потому, что нет другого выбора?

– Выбор есть всегда, Катрейн. Единственное, о чем нас просит Господь, – отказаться от неправильного выбора. Конечно, иногда это может быть очень трудно.

– Случалось ли вам самому когда-либо делать неверный выбор?

– Да, в юности. Тогда мне никто был не указ, даже сам Господь. Но к счастью, эти времена давно прошли.

– Потому что вы раскаялись и вели благочестивую жизнь.

– Именно так.

Я замолкаю.

Его глаза