Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
Думаю, что в самых затаенных ее мечтах не было такого желания. Какой дурой надо быть, чтобы пропустить все любовные утехи детства и прилететь через тридцать пять лет в Бразилию наверстывать!
Кажется, и она понимала это. Она просто летела, чтобы побыть с другом детства, не оставаться одной, как можно дальше от знакомой постылой жизни. Она правильно решила, что в зрелом возрасте детство — это Наоборот. Я давно знал об этом.
Мы, одесситы, земляки Бендера, были здесь в Рио одни, без прошлого, и ждали, наверное, как этот город вернет нам молодость. Забегая вперед, скажу, что я боялся ее вездесущего, ее прищуренного лукавого взгляда, довольного, что застала меня врасплох. Я даже подумал, не хочет ли она наказать меня за все провинности детства, загнав в Рио? Или хочет доказать мне и себе, как прекрасно нам было бы, не разлучись мы тогда?
Но нам не было бы прекрасно, нам не могло быть прекрасно без наших детей от других, без наших ошибок, без ее аборта, который она, мечтая двадцать лет родить и родив наконец, сделала тут же через год, не дав своему сыну иметь сестру или брата! Просто не подумала! Машинально! А она умела делать глупости, это я помню, все детство поражался ей. Главное, о чем мы договорились, направляясь сюда, — чтобы по мере сил быть свободными друг от друга.
— Ну конечно, — сказала она, — кто может помешать тебе ходить в бардаки?
Но я не собирался в бардаки, как объяснить ей, что я искал Копакабану, пляж вдоль горизонта, за бесконечной полосой океана, где юноши и девушки сидят на песке далеко друг от друга, а кажется, что они лежат рядом, где оркестрик, играющий самбу, подходит к низкой изгороди маленькой таверны и поет тебе в ухо до тех пор, пока ты не раскошелишься, где я, наконец, воплощу свою мечту покорить этот край, нацепив очки с коричневыми стеклами и выйдя подбоченившись к самому океану.
Я и нацепил, я и вошел, и смело поплыл навстречу бетонной мощи волне, сплошь по всему направлению моего взгляда медленно идущей на меня, а я к ней, и все спаслись, прижимаясь к берегу, а меня волна поглотила вместе с коричневыми очками, вбив по плечи в песок, как черепаху, а когда она отошла и я вынырнул, все увидели сдавленного человечка с беспомощными близорукими глазами, неспособного ни вздохнуть, ни сказать хоть слово. Он, то есть я, хотел только одного — жить, потому что волна унесла вместе с очками жизнь. Все смотрели на меня с ужасом, а она подошла ко мне, когда я добрался до берега, и спросила:
— Почему у тебя вид такой дурацкий, ты что, очки потерял?
Она и не заметила, что только что могла потерять меня, возвращаться пришлось бы одной!
Копакабана — чужое счастье. Я взглянул на маленькую грудь, чуть выбившуюся из купальника, и, увидев небольшой шрам на ней, что-то такое вспомнил из рассказов о Тане наших общих друзей, что-то о ее болезни.
Но ничего страшного не разглядел, царапина, все было на месте, как в детстве, будто не рожала, а она в своем лучшем бойцовском настроении. Мы поели вместе, я готов был уйти, но, казалось, ей не хочется меня отпускать. Нет, мы договорились, что встретимся в гостинице, но я чувствовал, она не хочет оставлять меня одного.
Но у меня были другие планы, правда, немного нетвердые с того момента, как волна вбила меня по плечи в песок, но были.
— А то пройдемся, — сказала она. — Я здесь приглядела магазин, где продаются карты Таро, ты знаешь, что это такое? Карты судьбы, у меня дома много колод отовсюду, я собираю магические карты.
Еще одна дурь!
— Хорошо, — сказал я, — пойдем. Но больше мы ни шагу не сделаем вместе, кроме гостиницы. Мне достаточно нашего детства.
— Интересно, — начала она, — а что плохого было в нашем детстве?
Но я так отчаянно замахал руками, что она затихла. Действительно, что плохого? Как я умолял ее, провожая домой, просунуть сквозь решетку перил в подъезде коленку, чтобы поцеловать?! Как раскладывал самые свежие мамины простыни, чтобы уговорить ее улечься на них, пока мои родители не вернулись из Крыма? Как она косыночкой прикасалась к моему лицу на балконе, а я держал ее за руки? Как я любил ее низкий, готовый прерваться голос, когда пела на школьных вечерах? Что плохого? Разве только когда она через несколько лет после школы отдалась мне вечером в траве на берегу моря в Аркадии и, когда я остался в нее, побежала в воду, боясь забеременеть, хотя до тех пор забеременеть не могла?
Вот этого момента почти не помню. Помню, что вернулся на другой день посмотреть, где же мы все-таки были, потому что место без людей на берегу мы искали в темноте долго, и, увидев замусоренное, оплеванное, давно всеми облюбованное, в окурках, понял, что я соблазнил ее первый раз там, где другие проделывали это давно, не придавая большого значения.
Нам вообще не везло. Когда в Измайлове мы снова забрались в чащу, всё в той же попытке быть, наконец, вместе, нас выследили дружинники, потребовали студенческие удостоверения и, пожалев, прогнали со свистом.
Нам не везло, потому что мы не должны были быть вместе. Никогда.
Наша встреча была случайной, я что-то такое выдумал в детстве, как выдумал сейчас про Эльку, как женился на моей жене, выдумав, что она не может быть без меня, я что-то такое выдумал, что есть на земле женщины, неспособные без меня обойтись.
Рио — странный город, распахнутый, он открывает свою красоту всю сразу, и потом тебе трудно поверить, что это всё и есть, больше ничего не покажут, ты просто неспособен поверить, что тебе доверили всё сразу, ты подозреваешь, что главное все-таки скрыли.
А оно перед тобой, это главное. И девушка, спустившаяся с фавелы, похожая на твою жену и на Эльку сразу, босоногая, с лоскутом платья, спутанным между колен, даже не взглянувшая на тебя. Она сидела на тротуаре в окружении семьи, подстелив не то простыню, не то скатерть, не то накидку, и что-то рассказывала своим, а потом стала ходить беспокойно, будто ждала, но так и не взглянула на меня, не отрывающего от нее взгляд, я был ей неинтересен, я был интересен только моей попутчице, и, когда однажды это стало известно всему
