Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
– Пялится, зараза! Паспорт верни!
— Геноцид, — сказал другой путешественник. — Геноцид это называется!
— Что это? Откуда ты такое слово знаешь?
— Я армянин по отцовской линии, мне ли не знать!
— Ты армянин по отцовской и идиот по материнской, — сказал третий. — Вот подбросила жизнь попутчика, геноцид — это когда многих несправедливо убили, а здесь ты один.
— Все равно — мне больно, — сказал тот, что по отцовской.
— Я им говорю: «У меня путевка с четырнадцатого, я к вам отдыхать приехал, а вы меня в клетку».
— Значит, один день просрочил, — заметил пятый. — Денег они не вернут. Как ты думаешь, чудило, деньги вернут?
А у Пети в голове уже час вертелось: «И в Стамбуле, и в Константинополе мы сидели и картошку лопали».
Есть действительно очень хотелось. Ему были не очень симпатичны соседи по резервации. Он вообще не понимал, откуда они взялись, и вместо ответа заорал: «И в Стамбуле, и в Константинополе!»
— Да ты больной на целую голову, — сказал первый. — Нас из-за тебя не выпустят!
— Нас из-за него взяли, — сказал второй. — Кто ты такой, в конце концов, откуда взялся?
— Я на могилу лечу, — сказал Петя. — У меня как-то все не ладилось в последнее время, я не понимал из-за чего. А потом понял: давно своих не навещал.
Он достал бумажник и вынул из него фотографию двух людей — мужчины и женщины. Женщина улыбалась, как он сам, мужчина смотрел на нее, очарованный этой улыбкой.
Все подошли и взглянули.
— И давно умерли? — спросил третий.
— Отец — двадцать пять лет назад, мама — года четыре.
— Не скажешь, — произнес «геноцид». — Мать — да, но отец как живой! Надо навестить, ты хороший сын.
— Туркам объясни, кто плохой, кто хороший, — сказал первый. — Они тебя быстро уконтрапупят.
— Не турки — наши!
— Кому это наши — наши? Каких это наших ты имеешь в виду!
— Ну, родину твою!
— Моя родина тебя не касается, она у меня есть, а у тебя что есть? За что ты воюешь?
— Я воюю? Я не воюю.
— Посмотрим, как тебя уговаривать будут, калашникова в руки — и конец!
— Это кому конец? Это тебе конец, если я с калашниковым!
— Скажи ты ей, — взмолился третий Петру. — Пусть клетку откроет, паспорт отдаст!
— А ты сам скажи, — предложил Петр. — Про геноцид, про Армению, журналисты набегут.
— А ты останешься здесь на фотографии пялиться? Хороший сын.
— Прекратите, — сказал второй. — Ты ей по-английски скажи, что выпускать нас пора, а то мы у них здесь Октябрьскую революцию устроим!
– Ишь напугал! Устроишь у них, как же! Они умные.
И один из томящихся подошел к решетке и потряс ее:
— Хлипкая. Давай ломать ее, пацаны!
— Я тебе сломаю, — произнесла девушка-полицейский на русском языке с малороссийским выговором, не выпуская из рук кофе. — Прямо отсюда в тюрьму!
– Наша, — поразился второй. — С таким носом! Ты откуда?
— Представь себе, из Мариуполя.
— Врешь, это я сам из Мариуполя, а ты, дура, позови главного, пусть позвонит в посольство.
— Ваши личности нас не интересуют. Попросили подержать, пока вы в себя не придете.
— А кто мне за путевку заплатит? У меня с четырнадцатого путевка!
— Скажите, — спросил Петя, — а мой самолет ждать будет? У меня в Стамбуле пересадка. Я транзитом на кладбище.
— Ваш самолет улетел, — сказала девушка. — Без вас улетел. Он раз в месяц летает. Куда я вас дену?
— Вы меня в Курдистан отвезите, — сказал Петя. — У меня однокурсник был курд. Если не казнили, очень известным человеком стал. Касем Моххамед Ибрагим. Талант.
— Все вы таланты, — сказала девушка. — Наблюдай тут за вами. Вы-то сами кто?
— Фейерверкер, — сказал Петя, — устроитель всяческих безобразий, фестивалей, праздников. Вы радоваться любите? Вот я и радую!
— Но вы же на могилу летите!
— Такое случается. Мы, фейерверкеры, — тоже земные люди, вот смотрите… — Он зарычал и полез на деревянную изгородь. — Я медведь, глядите, чудо, медведь! Как в «Дубровском»! На цепь меня посадите, я — медведь!
— Осторожней, — сказал один из своих. — Здесь шуток не понимают.
Но Петя, уже устроившись на перекладине, вынул папироску и крикнул девушке:
— Перебежчица, дай огня!
— Я тебе сейчас дам огня, — вскочила она. — Немедленно спустись, а не то я тебя!
— Эх вы, — сказал Петя. — В тюрьму посадите? В камеру без суда и следствия? Мир изменился, господа! — завопил он. — Как видите, мир изменился.
Девушка побежала куда-то и тут же вернулась с двумя увальнями. Глядя на них, сомнений, что это были турки, не оставалось. Они вошли в резервацию и попытались до него дотянуться.
Забравшись еще выше и заметив, что любопытные подходят и подходят, Петя сделал страшную рожу и, укусив решетку, сказал:
— Я горилла, я орденоносный горилла. Глядите!
И в несколько прыжков оказался в другом углу. Затем, едва держась, стал выделывать в воздухе невыразимые и бесстыдные движения.
— И в Стамбуле, и в Константинополе… А ну, подпевайте! — крикнул он изумленным попутчикам.
И те, набравшись дерзости, вспомнили эту старую, невесть откуда взявшуюся песню и завыли нестройно: «Мы сидели и картошку лопали».
— Танцуйте, танцуйте! — кричал в восторге Петр с высоты, и его восторг был так силен и неправдоподобен, что даже полицейские задвигались в каком-то странном ритме, пытаясь его поймать. Окружившие клетку зрители отбивали ритм ладонями.
— Да вы шоумен! — крикнула девушка. — Я вас по телевизору видела! Он известный шоумен, — обратилась она к полицейским. — Он здесь такой карнавал устроит, если мы их не выпустим.
Петя в это время сделал сложное па специально для аплодирующей толпы зрителей.
— Я шоумен! — кричал он под нестройное пение сокамерников. — Я пушкинский шоумен, я медведь Троекурова. Держу пари, что не помните, я Дубровский, меня на цепь посадить надо. «Там чудеса, там леший бродит…» Как дальше? Не может быть, чтобы и это забыли, политика из вас мозги вышибла.
— «Русалка на ветвях сидит», — тихо сказал кто-то.
И тогда он спрыгнул.
— Русалка сидит, — повторил он, — ладно. Наигрались. Я к своим опаздываю, а здесь транзитом. Открывайте, мы все почти интеллигентные люди, когда совсем-совсем трезвые. Открывайте!
Один из полицейских что-то сказал девушке, она вынула из сумки документы, вошла в клетку и отдала их тому, кто кричал про геноцид.
— Разбирайте и убирайтесь! Нечего тут цирк устраивать!
— Спасибо, брат, — сказал четвертый Петру. — А то, может, со мной, в пять звездочек?
— Нет, — сказал Петя, — меня мои ждут.
— Улетел ваш самолет, — сказала девушка. — У вас шенген в паспорте, через Грецию можно.
— А через Сирию, — спросил Петя, — где головы рубят, нельзя?
— Можно. Только если через границу пешком, — огрызнулась она. — Ну, хватит дурака валять. Переоформитесь на Грецию, быстрей будет.
И он, пожав руки попутчикам, чувствуя их невероятно близкими себе людьми, без скандала, без шума вдруг неожиданно понял, что через Грецию действительно быстрее.
