Музейная крыса - Игорь Гельбах
Переход от тростника сахарного к мыслящему меня слегка озадачил, но со временем я привык к подобным его замечаниям. Наверное, перечитывает Паскаля, подумал я, когда, вернувшись домой, вспомнил старую в сером переплете книгу на столе в его мастерской.
Тогда он предпочитал краткие и насыщенные мыслью тексты всему остальному. Чтение обычно служило ему поводом для размышлений, болтовни или грез – в зависимости от ситуации. Но читать ради того, чтобы читать, ради самого процесса чтения, то есть поглощения текста и связанного с этим удовольствия, – подобного рода занятие никогда его не увлекало. Так оказавшийся за бортом матрос цепляется за плывущий по волнам обломок мачты. В случае с Андреем обломок мачты мог надолго заменить собой твердую землю, к которой его обычно в конце концов прибивали ветер и волны. Запомнил я и слова, связанные с убежденностью его в том, что я сплю, вернее живу в полусне, так он, во всяком случае, говорил мне не раз. Что ж, различие наших темпераментов было очевидно: я медленно впитываю впечатления, предпочитая избегать поспешных реакций.
– Коля, вот ты говоришь со мною и спишь одновременно, – однажды сказал он, – а что-то ведь нарождается в твоем сознании и что-то из этого потом выйдет; кажется, ты и сам понимаешь это и оттого-то приходишь сюда, приходишь за провокацией, чувствуешь, что здесь что-то происходит. А ведь многим только кажется, что они бодрствуют, хотя живут они во сне. Ты, кстати, помнишь эти строки у Ходасевича?
– Какие? – спросил я.
Он взглянул на меня как бы с сожалением и прочитал любимые свои строки:
Но и во сне душе покоя нет:
Ей снится явь, тревожная, земная,
И собственный сквозь сон я слышу бред,
Дневную жизнь с трудом припоминая.
Я в ту пору увлекался пивом и особенного интереса к более крепким напиткам не испытывал. Мы по-прежнему ходили с Картузом в пивбар на Невском, где обсуждали его планы и свершения. Вскоре после скандала в пивной он ушел из педагогического вуза в театральный и, закончив институт, служил помрежем в одном из известных питерских театров, надеясь начать свою режиссерскую карьеру то ли с «Визита старой дамы» Фридриха Дюрренматта, то ли с постановки пьесы Карела Чапека «Из жизни насекомых», но дебютировал в качестве второго режиссера спектакля, поставленного в университетском театре по пьесе Александра Володина «Пять вечеров». Всегда экстравагантно одетый и небритый Картуз любил порассуждать в ту пору о «театре жестокости» Антонена Арто и его спектаклях с разрубаемыми на сцене говяжьими тушами.
Глава пятнадцатая. Моя сестра Нора
1
В школьные годы Нора и я часто бывали на воскресных утренних спектаклях Кировского театра, куда проходили по принесенным матерью контрамаркам. В выходные дни мать была обычно занята в спектаклях, и оттого отец предпочитал проводить утреннее дежурство в своем госпитале при академии, получая затем отгулы на неделе; так сложился у нас в доме особый ритм и особое мое переживание выходных дней.
В театре всегда было прохладно, зал набирался наполовину, музыканты постепенно заполняли оркестровую яму, дирижер занимал место за пультом, взмахивал палочкой и начиналась увертюра. Медленно открывался занавес и на освещенной сцене появлялись балерины в пачках и танцоры в трико. А однажды, попав на утреннее представление оперы «Русалка», я увидел поющих людей на погруженной в голубой свет сцене и догадался, что этих людей и живую голову на блюде объединяет стоящая за ними интуиция и воля художника, не признающего границы реальности. Мне было интересно, понимает ли это Нора, но я у нее ничего не спросил.
2
Прошло несколько лет, и у Норы появились другие занятия и интересы: она начала заниматься в драмкружке, надеясь, как я полагал, пойти по стопам матери. Я стал приходить на утренние спектакли один; мне нравилось сидеть в полупустом зале, смотреть на сцену, а потом, выйдя из театра, бродить по городу. Нора успешно продвигалась от исполнения одной роли к другой, и наконец, в тот год, когда я перестал сторожить заключенных и начал охранять чудовищных размеров военно-морской объект на Охте, завершила учебу на актерском отделении в театральном институте и была принята в труппу театра, где в главных женских ролях драматического репертуара блистала наша мать.
Просматривая однажды программку спектакля, в котором должны были участвовать и мать, и Нора, я обнаружил, что сестра моя фигурирует в ней под той же фамилией, что и мать. Оказалось, что, готовясь к сценической карьере, она предпочла сменить фамилию Стэн на Толли-Толле.
Как-то раз она сказала мне, что «Нора Стэн» звучит слишком уж броско. Несколько эстрадно, что ли. И оттого она предпочла выбрать фамилию матери – в конце концов, кто знает, может быть, речь пойдет о новой театральной династии? Отец против этого не возражал, да и в театре тоже никто не был против. Я Нору поддержал, сказав, что «норастэн» звучит скорее как название лекарства.
Однако актрисой Нора так и не стала – она ушла со сцены и стала суфлером в том же театре, где начинала театральную карьеру. Произошло это вследствие приступов панического страха перед сценой и голосовых спазмов. Возможно, это было связано с тем, что однажды во время репетиции за ее спиной обрушилась не закрепленная кем-то из рабочих сцены часть декорации – подъемный мостик средневекового замка. Мостик упал с ней рядом, чуть было не зашибив Нору насмерть.
Несколько врачей пытались разобраться в ее нежелании появляться на сцене, кое-кто из них даже проводил с Норой сеансы гипноза, но тщетно – она не хотела выходить на сцену и, воспользовавшись подвернувшейся вакансией, стала суфлером, что моя мать воспринимала как постоянный упрек и указание на неадекватное исполнение ею одной из самых главных ролей ее жизни, роли матери. При этом Нора оставалась верной и преданной дочерью, но мать она, казалось, не любила, во всяком случае, никогда не любила ее так, как отца.
– Папа, объясни же мне, отчего все в жизни идет не так, как должно быть? – со вздохом говорила она, усаживаясь рядом с отцом на диване. При этом ей удавалось создать у окружающих впечатление, что именно мнение отца имеет для нее решающее значение и, более того, без его совета она просто потеряет ориентацию в серых водах житейского моря, что всегда
