Музейная крыса - Игорь Гельбах
Однажды, вскоре после возвращения из армии, зашел я к нему в мастерскую.
Пока поднимался на четвертый этаж – а дом был старый, с чердаком, откуда открывался вид на ржавые крыши с голубями, – пришла мне в голову простая и ясная мысль: как же хорошо вернуться в свой город и жить в нем своей обыденной жизнью, почти ни о чем не задумываясь. Такого рода мысли в том или ином варианте иногда посещали меня после возвращения из армии.
Длинный коридор мастерской соединял прихожую и замызганную кухню с помещением, где работали Андрей и его товарищ, и еще одной комнатой – чем-то вроде салона со старым диваном и креслами. Там же я обнаружил собрание старых карт, лоций и других книг, принадлежавших, судя по экслибрису, контр-адмиралу. Запомнились мне желтые, с сероватым пыльным налетом шторы и свет из выходящего в колодец окна. Все это было созвучно графике Андрея того времени – серии листов, сочетавших фрагменты старых карт и гравюр с изображениями льдов и оптических приборов, потоками света, освещавшего лица русских исследователей Антарктиды, мореплавателей Беллинсгаузена и Лазарева. Делал он эту серию для Военно-морского музея.
– Ну, как тебе эти красавцы? – спросил Андрей. – Отчего нас всегда тянет в сторону ледников и Севера, даже если они на юге?
– Но ведь необыкновенная же красота – все эти льды, – возразил я.
– Считаешь, что это красота нас пленяет? – саркастически произнес Андрей. – А красота – это как? Соленой пеной по губам?
Вопросы такого рода, обычно роняемые походя, постепенно стали казаться мне предвестниками чего-то готовящегося, вехами того, что оставалось вне моего сознания и к чему я невольно, но с интересом прикасался, приходя в его мастерскую. Наверное, так оно и было, и происходило это оттого, что, даже выполняя заказ, Андрей, как всякий художник-визионер, не мог не выйти за пределы принятого или дозволенного в искусстве той поры. Присутствие второго, внутреннего плана всегда угадывалось в его работах вместе с неполнотой, фрагментарностью и даже отрывочностью того, что следовало бы называть планом первым. В сущности, он зачастую просто отталкивался от первого, натуралистического, визуально-повествовательного плана, трансформируя его в угоду второму, навеянному его видением или переживанием какого-либо мотива. Пожалуй, он внутренне тяготел к какой-то разновидности экспрессионизма с уклоном в гротеск и часто вдохновлялся литературными источниками, чего никогда не отрицал. Скорее, он даже гордился этим, пускаясь время от времени в рассуждения об источниках вдохновения старых художников – итальянцев, испанцев и голландцев.
Именно как следствие очередного увлечения определенной идеей и сопутствующими ей образами воспринял я и его работу над серией «Петербургские наводнения» – вариацией на тему текущей через все воды, полузатопленного или даже почти затопленного города, монотонных сырых пространств, оживленных лишь безумным росчерком тушью, который отмечал полузатонувшую колонну или возвышающийся над водными просторами столп.
Идея этой серии явилась Андрею во время чтения новеллы Жерара де Нерваля «Аврелия». Тогда, много лет тому назад, он медленно, нарочито растягивая слова, зачитал мне несколько строк из новеллы. Книга теперь у меня, а слова эти подчеркнуты тонкой волнистой линией его карандаша на полях страницы.
«Облака стали прозрачны, и я различал теперь перед собою глубокую бездну, куда шумно низвергались волны оледенелого Балтийского моря. Казалось, что вся река Нева со своими голубыми водами должна уйти в эту трещину земного шара. Корабли Кронштадта и Санкт-Петербурга задвигались на якорях, готовые сорваться и исчезнуть в пучине, как вдруг божественный свет воссиял сверху над этим зрелищем гибели».
Прочитав эти строки, он перевел дыхание, посмотрел на меня и продолжил:
– Неплохо, да? Наводит на мысль о самоубийстве реки и города, есть, знаешь ли, такие слова «река артерией сонной дышит», – добавил он, – это Нева подо льдом и пар над прорубью.
…Влияние Агаты, следы ее увлечений, подумал я, она постоянно привлекала его к обсуждению того, чем занималась или только собиралась заняться, будь то перевод книги или очередной пьесы. «В конце концов, – говорила она, – ведь главное не формальное образование, главное – это любить то, чем занимаешься, а образованность возникнет в процессе работы. Если, конечно, у человека достаточно способностей», – добавляла она с улыбкой.
2
– Ну, так как дела с наводнениями? – спросил я у него примерно через месяц.
В ответ он принялся раскладывать передо мною листы завершенной уже графической серии.
– Что скажешь? – спросил он после паузы.
– Весьма профессионально, маэстро, поднимаю руки, – ответил я.
– Профессионально, да… Но?.. – спросил он.
– Никаких «но», – сказал я и решил уточнить: – А это для выставки?
– Эх, старичок, это вовсе не для выставки, это частный заказ, – ответил он. – Пойдем-ка лучше на кухню, сварю кофе. Тут, понимаешь, приезжала Эльза Руссо, она хочет купить у меня графическую серию. Русские вариации с этакой французской подкладкой.
Приготовив эспрессо, он принялся смешивать свой излюбленный напиток из кубинского рома «Бакарди Супериор» с лимонным соком и мятой. Когда напиток был готов, он указал мне на стакан, разлил кофе по чашкам и, затянувшись сигаретой, спросил:
– Ну а что у тебя нового?
– Да ничего, буду искать работу, хочу заняться фотографией, – ответил я.
– А театр? – спросил он. – Нет ли у тебя каких-либо идей касательно театра? Ведь это у нас семейное дело, можно сказать, а? Почему бы и не попробовать?
Я немного помолчал, скривил физиономию и пробурчал что-то невнятно: мол, пока не знаю, надо подумать… По его тону было ясно, что вопрос этот – дань вежливости, но не без некоей толики ревности. Театр, как однажды, уже после несостоявшейся работы над «Разбойниками», объявил он, его более не интересовал, хотя он и продолжал оформлять проходные спектакли время от времени, когда его приглашал кто-либо из знакомых режиссеров, людей одного с ним поколения. Впрочем, случалось это нечасто, да и работал он над современными пьесами, к работе над классикой его не допускали.
В свое время, когда работа над эскизами сценографии к «Разбойникам» и беседы с режиссером подошли к концу и стало ясно, что несмотря на все надежды и гору эскизов спектакль этот Андрей делать не будет, он спросил меня все в той же мастерской: «Известна ли тебе фраза Толстого: “Мне начинало казаться, что я схожу с ума, и я уехал на кумыс к башкирам”? Так вот, у меня то же самое. Господи, до чего же мне все это опостылело».
3
В те годы Андрей продолжал свои эксперименты с алкоголем: абсент, настойки, вермут.
– Настоящий ром
