Музейная крыса - Игорь Гельбах

Происходил он из достаточно обеспеченной буржуазной семьи. Родители его работали на студии «Бавария-фильм» еще с конца тридцатых годов: отец – художником-постановщиком музыкальных фильмов, позднее он занимался вопросами рекламы кинопродукции, а мать всегда оставалась художником по костюмам.

Сразу после окончания факультета экономики и управления Дитер стал работать в банке, где занимался вопросами финансирования различных внешнеэкономических проектов. Он неплохо говорил по-русски, у него была хорошая память, и фамилия Толли-Толле произвела на него особое впечатление. Дитер хотел улучшить свой русский, разговаривая с Норой и ее друзьями. «У нашего бизнеса в этой стране большое будущее», – говорил он.

Дитер был строен, глаза у него были серые, с зеленой искрой, и на лоб падала легкая светлая, но уже с проседью прядь. Отношения сестры моей с Дитером развивались стремительно. Бывал он и у нас дома, побывал и на Большой Конюшенной, у Агаты с Андреем, где особое впечатление произвел на него «Морской пейзаж».

3

Андрей в то время работал над копией «Пейзажа с дюнами и баркой на водах залива» кисти Яна ван Гойена, голландского художника первой половины семнадцатого века. Писал он копию у себя дома, на Большой Конюшенной. «В мастерской у меня бывают и случайные люди, – пояснил он, – мало ли что, ведь вещь дорогая».

Полотно принадлежало Сергею Лец-Орлецову, приятелю Андрея. Тот приобрел пейзаж ван Гойена у вдовы генерала Сухорукова, который после окончания войны привез эту картину и множество иного добра из Германии. После смерти генерала вдова его время от времени продавала что-то из картин и привезенного генералом антиквариата.

Мне нравилось приходить на Большую Конюшенную и наблюдать Андрея за работой. То был волнующий процесс, чувственный, как акт любви.

Работу ван Гойена я помню по сию пору – это был великолепный образчик старой живописи, от которого, казалось, веяло соленым и свежим морским воздухом.

«Он писал большей частью спокойные водные пейзажи с милыми его сердцу торговыми и рыболовецкими судами, церковью или какой-либо деревней на заднем плане, которые он большей частью зарисовывал на природе». Так отозвался о нем голландский историк живописи Арнольд Хоубракен. Сведения же о технике письма и других приемах ван Гойена почерпнуты из книги Эжена Фромантена «Старые мастера», написанной в 1875 году. В свое время я получил от Андрея дореволюционное издание этой книги с наказом не выносить ее из дому.

Вообще же для ван Гойена характерны выдержанные в коричневато-серых тонах виды окутанных влажным воздухом, медленно текущих рек и каналов, с городами и селениями на низких берегах, под бескрайним, в две трети картины небом. Художник делал свои наброски пером, используя чернила из зеленой шелухи, покрывающей грецкие орехи. Такие легко сделанные рисунки просвечивают в тонко написанных частях его работ. Подмалевок был, как правило, окрашен в светло-коричневые, иногда розоватые, а иногда и охряные тона. Обычно художник смешивал на палитре серые пигменты и охру, умбрию и земляные зеленые пигменты с лаком и маслом. Писал он тонкими слоями, оставляя темные зоны почти прозрачными, так чтобы они поглощали падавший на поверхность холста свет. Светлые зоны предполагали использование более плотных и непрозрачных красок, смешанных со значительным количеством свинцовых белил. Свет, падающий на освещенные зоны картины, отражался от ее поверхности, которая напоминала жидкий податливый мусс, мастерски взбитый и смоделированный кистью художника. Эта техника приводила к ощущению достоверности и глубины изображения.

Импрессионисты, утверждал Андрей, считали ван Гойена одним из крупнейших голландских пейзажистов.

В последующие годы Андрей выполнил для Лец-Орлецова еще несколько копий с работ различных голландских художников. Иногда по просьбе Лец-Орлецова он писал на старых, натянутых на такие же старые подрамники холстах.

Кому они предназначались, Андрей не знал, да это его и не интересовало. Над копиями он работал для заработка, к тому же, говорил он, это помогало понять, как работали старые мастера.

4

С Леокадией Андреевной Лец-Орлецовой, теткой Сергея Лец-Орлецова, Агата познакомилась вскоре после возвращения в послевоенный Ленинград, где та работала редактором в филиале издательства «Иностранная литература». «Я сразу поняла, что она стучит, – сказала Агата, – и решила не отвергать ее, а подружиться с нею. Работа на радио сделала меня умнее».

Когда-то Леокадия Андреевна закончила Бестужевские курсы, увлеклась французской поэзией и стала писать стихи. Инженер Сергей Сергеевич Лец-Орлецов познакомился с ней за границей, в одной из своих командировок в Берлин в середине тридцатых годов. Сначала он влюбился в ее стихи, опубликованные в чахлом берлинском сборнике на сиреневой бумаге, а затем, после их венчания в Берлине, убедил ее вернуться в Россию. Жили они с сыном, сестрой и теткой неподалеку от акимовского театра комедии в одной из просторных квартир дома, спроектированного инженером С. С. Лец-Орлецовым в его молодые годы.

Вскоре после возвращения в Ленинград Леокадия Андреевна начала работать в издательстве Academia, перейдя позднее в издательство «Искусство», а инженера С. С. Лец-Орлецова через несколько лет расстреляли, обвинив в саботаже и подготовке диверсий на стройке крупной, им же и спроектированной тепловой электростанции севернее Ленинграда, турбины для которой он заказывал в Германии.

Всю войну Леокадия Андреевна оставалась в Ленинграде вместе с семьей сестры инженера С.С. Лец-Орлецова. Через три года после окончания войны она усыновила потерявшего родителей племянника и его старшую сестру. Отец детей, брат С.С. Лец-Орлецова, занимавший крупный пост в банковском управлении, умер от истощения сердечной мышцы, а мать убили в день выдачи продовольственных карточек.

– Это удивительная женщина, – говорила Агата о Леокадии Андреевне, – посмотрите, как она держится. И это после всего того, что она перенесла.

Да и племянник ее, Сергей Лец-Орлецов, выделялся в любом окружении, был заметен в любой толпе. В пору своего знакомства с моим кузеном это был высокий, достаточно молодой еще мужчина с крупными выразительными чертами лица и густыми темными бровями, нависавшими над глядевшими сквозь собеседника темно-серыми глазами. Его манера общения свидетельствовала о внутренней силе и холодном ясном уме. Кое-кто из общих с Андреем знакомых истолковывал его неспешную манеру говорить как проявление замешенной на эгоизме индивидуальности. Иногда казалось, что, отвлеченный невесть откуда пришедшими мыслями, он внезапно переставал слушать своего собеседника. Впечатление это, если оно и возникало, было ложным, что он обычно и демонстрировал, отвечая ясно и по существу. Мне всегда казалось – а познакомился я с Лец-Орлецовым несколько позже, чем Андрей, – что Лец-Орлецов умеет каким-то не совсем ясным для меня образом обдумывать несколько мыслей одновременно, подобно, скажем, эстрадным артистам, жонглирующим несколькими совершенно не напоминающими друг друга предметами.

В студенческую пору Лец-Орлецов довольно успешно занимался боксом, но мысль о спортивной карьере никогда всерьез его не занимала. Скорее его