Музейная крыса - Игорь Гельбах
– Ну, дочка, – говорил отец обычно, – давай-ка подумаем о том, что же, в сущности, происходит…
Так начинал он свои рассуждения, исполненные сострадания и логики, слегка склонив голову в знак признания ею, логикой, собственного несовершенства. И действительно, какая логика могла объяснить этот мир, ведь логика, согласно словам моего отца, была лишь чем-то вроде удобной страховочной сетки, накинутой на наш мир – сложный, непредсказуемый и, в сущности, весьма печальный. Но, боже, сколько же дыр было в этой страховочной сетке!..
То обстоятельство, что, беседуя с Норой, отец выступал в роли утешителя, вносило новое для меня измерение в нашу сложившуюся за годы систему общения с ним, которая становилась не более чем проявлением одной из возможных модальностей его поведения, в чем, собственно, не было ничего необычного и странного. Естественно, что с разными людьми отец общался по-разному, но когда он говорил с Норой, в самой манере разговора присутствовало неясное признание того, что сила может быть каким-то неожиданным образом связана со слабостью.
При этом он не мог не понимать происходящего, но некое неявное признание вины за то, что дочь оказалась не столь одаренной, как его увиденная когда-то в коридоре больницы жена, казалось очевидным.
Как бы то ни было, дома меня всегда преследовало ощущение, что главным драматическим персонажем в семье является Нора, и мысль о том, что в настоящем театре она сидит в будке суфлера, это ощущение только усиливало. Пожалуй, то был реванш за всю неудачно сложившуюся историю ее прихода в театр и за тот безусловный успех у зрителей, которым пользовалась моя мать.
Сестра моя никогда не переставала мечтать о любви. Несколько ее попыток обрести любовь оказались неудачными, обычно за ними следовали слезы, долгие беседы с матерью, разочарование, приступы депрессии и старание расстаться с напоминавшими о тщетных усилиях предметами. Так, однажды Нора предложила мне прочитать любимые свои книги о музыке; среди них была книга А. Швейцера «И.С. Бах – поэт-музыкант», а также книга бесед с виолончелистом Пабло Казальсом, записанных его секретарем. Помню решительное, с оттенком самопожертвования выражение на ее лице: «Возьми их, читай, тебе будет интересно. А мне… – тут она сделала паузу, – мне эти книги слишком о многом напоминают».
Скорее всего, она вспоминала о времени своего увлечения музыкой и музыкантами, когда вместе с подругами ходила на концерты и порой даже в сильную метель неслась в Капеллу или вела с не известным мне собеседником длинные беседы по телефону об исполнении моцартовского «Реквиема».
Программки всех без исключения концертов и спектаклей, которые Нора посетила, хранились в образцовом порядке. Она вообще поддерживала у себя в комнате идеальную чистоту и порядок. Особенно заботилась она о предметах зимнего туалета: дубленках, шубах, сапогах, варежках, вязаных шарфах и теплых шляпках; и, как будто осознавая, что зима особенно шла ей, Нора тщательно ухаживала за зимними туалетами и обувью. Весной привлекали ее небольшие букетики ландышей. В переходный между зимой и весной период особенно трогала ее идея нескольких прикрепленных к меху белых полуоткрытых бутонов.
Присутствовала на ее лице и тень стоического, с ноткой требовательности, ожидания. Нора, пожалуй, могла бы послужить неплохой моделью для скульптора, и, кстати говоря, она любила небольшие статуэтки – на книжной полке в ее комнате стояли в навсегда зафиксированной последовательности и медный всадник, и его закинувший голову бронзовый автор с пером в руке у столика с отлитыми из металла листами бумаги, книгами и чернильницей, и мраморное повторение египетского сфинкса со стрелки Васильевского острова. Порой она долго и с восторгом говорила о Пушкине, лишний раз заставив меня заподозрить, что пиит в конце концов превратился для нее и многих моих соотечественниц в не что иное, как глубоко упрятанный в отечественной культуре эротический адрес.
Иногда высказывания ее звучали несколько театрально – недаром же она собиралась стать актрисой; правда, в отличие от матери, во внешности и манерах Норы не хватало живости, напротив, скорее бросалась в глаза некоторая медлительность – невольно на ум приходило сравнение с ожившей фарфоровой статуэткой. Впрочем, черты эти появились в ее поведении с тех пор, как она пришла в себя после случившегося и приняла решение покинуть сцену, оставаясь при этом в театре.
Сестра мастерски пользовалась косметикой, и потому лицо ее всегда выглядело свежим и привлекательным; она выгодно отличалась плавной речью от некоторых своих подруг. Нора всегда хорошо одевалась, что стоило немалых денег, и она готова была трудиться ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы их заработать. Подрабатывала она проведением экскурсий по Эрмитажу для немецких туристов. Экскурсии она вела обычно с утра, затем пила кофе с подругами, а к вечеру бежала в театр, где усаживалась в суфлерскую будку.
Глава шестнадцатая. Полотно ван Гойена
1
С будущим мужем Нора познакомилась в Эрмитаже. Так она, во всяком случае, утверждала, объявив матери, что собирается привести к нам в дом Дитера, достаточно молодого еще служащего крупного немецкого банка, сотрудничавшего с немецкой же компанией, спроектировавшей и построившей международный аэропорт «Шереметьево» и осуществлявшей тогда же аналогичный проект в Ленинграде. Дитер фон Ляйтнер завершал работу с московским представительством компании и собирался в ближайшее время начать работу с ее ленинградским представительством. Для этого он должен был переехать из Москвы в Ленинград, где ему предлагали более высокую должность и более высокий оклад. Приняв решение исследовать вопрос о проживании в Ленинграде досконально, Дитер, как он впоследствии рассказывал, запланировал несколько предварительных визитов в наш город и в первый же свой приезд решил посетить Эрмитаж.
Когда мать поинтересовалась, из какой, собственно, Германии к нам прибыл Дитер, Нора не без гордости ответила: «Разумеется, из “бундесов”». Заметив недоумение в глазах матери, она пояснила: «Ну конечно из западной, мама».
Прозвучавшая в ее голосе гордость свидетельствовала о том, что Нора начала ощущать себя женщиной на пути к исполнению своего предназначения.
В Эрмитаже она проводила экскурсии на немецком, которым, как и мать, владела весьма прилично, поскольку в юности Нора делала все, чтобы быть похожей на нее. Возможно, именно владение немецким в сочетании с другими достоинствами Норы и привлекло к ней внимание Дитера. Или, по крайней мере, так было в самом начале их знакомства. Теперь я уж и не знаю, на каком языке ей легче говорить после стольких прожитых в Германии лет.
2
Вспоминая Дитера, следует отметить его пунктуальность, работоспособность, настойчивость и неустанность в стремлении к достижению того
