Республика счастья - Ито Огава
Похоже, дух мадам Клеопатры вселился в меня окончательно. «Молчи! Так говорить нельзя!» — одергивала я себя то и дело, но остановиться уже не могла.
— Простите… — пробормотал Ричард Полугир, склоняя голову в драматичном поклоне. — Мне очень жаль…
— Вот и сообщите это не мне, а вашей супруге!
«Ведь она всерьез собирается с вами развестись!» — чуть не добавила я, но вовремя прикусила язык. Только бы он не догадался, что письмо о разводе писала я!
— Возможно, вы действовали неосознанно. Но разве в неосознанном насилии человек виноват не глубже, чем в умышленном? Отмазки «я не желал вреда» здесь уже не работают. Чего бы вы там ни желали, а самого факта, что вы причинили кому-то боль, это уже не изменит! — выпалила я на одном дыхании. Просто не могла не выпалить — учитывая его отношение к ситуации. Но говорила во мне даже не мадам Клеопатра. Слова эти частенько повторяла Наставница, хотя их смысл постоянно ускользал от меня. А настоящее понимание, пожалуй, случилось только теперь.
Особенно серьезно она говорила как раз о том, какой ужас и какое страшное преступление причинять людям боль, даже не подозревая об их страданиях.
— Простите! — повторил Ричард Полугир, склонив голову в очередном покаянии. Неужели мой повышенный тон впервые заставил его задуматься, насколько все серьезно? Но, так или иначе, «седовласый красавчик» испуганно притих и стал похож на ребенка, которого отругала мать.
— И… как же мне быть? — еле выдавил он.
Мне оставалось только вздохнуть. Я была бы страшно рада помочь им обоим. Но как такое возможно, если жена требует развода, а муж разводиться не собирается? В подобных случаях, конечно, следует обращаться не к писателям писем вроде меня, а скорее к адвокату или судье по семейным делам. Может, они и предложат какой-нибудь выход?
Но отмахнуться так запросто от людей, попавших в беду, я уже не могла. И ощущала себя на грани отчаяния. Пускай это прозвучит легкомысленно, но еще немного — и я предложила бы им сыграть в «Камень, ножницы, бумагу», лишь бы хоть как-то решить судьбу их разнесчастного брака.
— Я п-прошу вас… — глухо протянул Ричард Полугир. И поклонился так низко, что едва не уткнулся носом в столешницу.
Я обомлела. Что я натворила? Только что устроила выволочку человеку вдвое старше меня? Не переборщила ли? И не придется ли о том пожалеть?
— Мы с женой уж пережили рука об руку столько всего… и радостей, и бед… — продолжал он, не разгибаясь. — Я страшно сожалею, что причинил ей такую боль. Поэтому… умоляю… Помогите мне убедить ее не разрушать нашу жизнь!
Он и правда казался искренним. А когда поднял голову, веки его были немного краснее, чем прежде.
* * *
Пей, да знай меру. Иначе добра не жди…
Даже понимая это, я так отчаянно искал удовольствий, что в итоге все равно перебирал…
Но, как ты сама говоришь, мне уже скоро шестьдесят. И если я действительно напиваюсь так, что способен ранить себя и других, — это, конечно же, первым делом бьет по тебе.
Да, мое капризное тело принадлежит не только мне. Но я всякий раз забываю об этом и снова слетаю с катушек. Сколько ни называй меня идиотом, никаких слов в свое оправдание мне не найти.
В мои годы допиваться до того, чтобы оскорблять любимую жену, — непростительно. Поверь, я дико сожалею о том, что случилось между нами на днях.
Клянусь тебе, больше такого не повторится. Отныне я буду позволять себе разве что одну стопочку для удовольствия — и на этом все (как ни стыдно, совсем завязать не обещаю, ты уж прости).
Как ты не раз замечала, я почти старик. Вот и память уже почти ни к черту. Если не перестану так напиваться, свалюсь где-нибудь на обочине, раскрою себе череп и закончу жизнь, как жалкая бродячая собака…
Но сейчас я действительно осознал, как сильно обидел тебя.
И это дает мне силы надеяться, что ты все-таки отменишь свое решение о разводе.
Я прошу тебя, давай остынем и вернемся друг к другу. К жизни, которую мы с тобой строили тридцать лет и разрушать которую для меня было бы слишком невыносимо.
Не ради приличий, не ради детей. Но ради спасения меня самого.
Умоляю, дай мне последний шанс.
Опустив письмо в ящик возле почтамта, я захотела еще немного пройтись. Как и всегда по субботам, «Канцтовары Цубаки» закрылись уже в обед. Кюпи-тян убежала в гости к подруге, и перед вечерней встречей с Мицуро у меня еще оставалось немного времени на себя.
Чтобы не толкаться в толпе, я свернула от почтамта налево и зашагала к храму Мёхон-дзи. Нестерпимо хотелось оказаться где-нибудь среди зеленых деревьев. И подышать полной грудью.
Мёхон-дзи я открыла для себя в седьмом классе. Однажды, когда не хотелось возвращаться из школы сразу домой, я побрела по привокзальным квартальчикам куда глаза глядят и наткнулась на этот храм. Удивило меня то, что расположен он рядом со станцией, но привокзальная теснота как будто совсем его не касалась. Каменные ступени, одна за другой, уводили меня все выше и глубже, но до главных ворот мне в тот раз добраться так и не удалось. Я лишь позавидовала деревьям, свободно распускающим свои ветки и листья куда им вздумается, да надышалась свежим воздухом допьяна.
На территории храма было полно бездомных кошек, которым я и доверила свои печали. Деревья тоже прислушивались к моим жалобным монологам. Вскоре ласковый ветерок высушил мои слезы, а потом развеял тоску, что сжимала сердце, и домой мне уже шагалось куда веселее.
Так Мёхон-дзи стал для меня заветным местом, где я могу встречаться с самой собой.
Теперь же я поднималась по этим ступенькам неспешно, впервые за долгое время с нежной тоской вспоминая те далекие дни. Голова моя тогда просто разрывалась от нерешенных вопросов: как строить отношения с Наставницей и что меня ожидает в будущем. Мне было некуда бежать, но я задыхалась и мечтала лишь об одном — убраться
