Искусственные связи - Натан Девер
Так, значит, лил дождь – и жизнь проливается так же. Сдаваясь, даже не начавшись. Она летит вниз по тупиковой траектории, и полет от нее не зависит. Стартовав ниоткуда, она кончает ровно в той же точке, правда, растеряв по пути высоту. Влекомая собственной тяжестью, она – лишь упрямое ускорение навстречу пустоте. Хуже всего, что она не может выбрать предстоящий путь: все расписано заранее, приходится вверять себя ветру, окружающей среде и враждебным силам. Капля падает прямо, ни на миг не отклоняясь от своей линии, не решаясь ни станцевать по пути, ни сбежать, ни освободиться. Она все меньше, все ниже, но так и не свернет в сторону. Время идет, поражение близко. И тут ориентиры пропадают вовсе, все вверх дном.
Земля приближалась, и комментарии к видео множились. Оскорбления исчезли, их полностью вытеснили возгласы ужаса. «Блин нельзя же сидеть сложа руки», «спасите его кто-нибуть!», «бедняга», «боже вот жесть». Все эти короткие глупые реплики никак не вернут его обратно в окно. Они писались напрасно, сопровождая в полете Жюльена и застилая собой асфальт, о который вот-вот разобьется его тело. Еще миг, и голове конец. Она разлетится под черно-белым небом. Лениво, как мягкий сыр, вытечет мозг. Лужа крови расползется вокруг исковерканного тела кривоватым ореолом. Между автосервисом «Ситроена» и центром имени Раймона Дево, среди голубей, помета и раздавленных бычков он предаст себя смерти Христа, нелепой и возвышенной, в безвестности и славе.
Это не первый случай, когда кто-то совершает самоубийство во время прямой трансляции в соцсетях. Честно говоря, в интернете вообще ничего первым не сделаешь. Все уже кто-то пробовал до нас. Так что выход из окна на камеру, на момент версии Жюльена, успел стать самостоятельным жанром со своими законами и общими местами. На различных интернет-платформах скопилось немало таких примеров. Каждый раз платформы задним числом закрывают доступ к видео, чтобы не шокировать чувствительных пользователей.
Таким образом, жест Жюльена не отличался особой оригинальностью. В ближайшие дни в газетах напишут, что молодой преподаватель фортепиано покончил с собой на глазах у сотни ошеломленных зрителей. Его бывший работодатель, Институт музыки на дому, почтит в официальном сообщении память проработавшего у них почти семь лет приятного юноши, исполненного прекрасных качеств, всегда увлеченного своим делом, хотя и загадочным образом исчезнувшего в последние месяцы. Обе записи соберут в социальных сетях грустные смайлики от опечаленных читателей. На телевидении новостные редакторы посчитают это происшествие симптомом сгущающегося нигилизма. Нормально ли – будут вопрошать они в изумлении, – что наша молодежь кончает с собой в формате селфи? И не кажется ли неприемлемым, чтобы не сказать непостижимым, что наблюдавшие за этим пользователи писали настолько злобные комментарии? Почему эти подлецы прячутся за выдуманными никами? Что делает администрация платформы, чтобы предотвратить подобные трагедии? И вообще, куда катится этот безумный мир? В нем не осталось здравого смысла?
Однако спустя недели, месяцы, годы – по прошествии, как говорится, времени – начнут всплывать другие, более конкретные вопросы, акцентирующие внимание на всем, что в этой истории не вяжется. Почему Жюльен упорно молчал, пока вел трансляцию? Если основным мотивом было выставить свое самоубийство напоказ, разве он по логике вещей не должен был как-то объяснить собравшейся «публике» его причины? Но нет, он ничего не объяснил, не оставил тем, кого взял в свидетели, ни единой подсказки, ни единой зацепки, ни малейшего намека, чтобы хоть что-то понять. Просто молчаливая смерть, полубесстрастный, полувдохновенный прыжок, безразличие будущего покойника к потоку издевок, выражение на лице жертвы уверенной обреченности и невозмутимости – все это походило на какую-то мрачную постановку. С одной стороны, казалось, что он тщательно все обдумал, а с другой – что он действовал по наитию, спонтанно. Так бывает с абстрактными представлениями или с зашифрованными посланиями. Никакой прощальной записки, если только не считать за нее тот снимок экрана, где он называл свой выход из окна «символическим жестом». И в чем тут символ? А главное, почему он так вызывающе смотрит в камеру? Почему лицо такое умиротворенное, без тени уныния, почти счастливое – в тот самый миг, когда он шагает в пустоту?
Мало-помалу правда начнет делать свое дело, пробиваясь первыми, еще нетвердыми догадками. Упорствуя в сомнениях, она отправится собирать клочки гипотез. И на своем пути наткнется – когда по случайности, а когда и благодаря настойчивости – на крохи фактов, вцепится в них как в опорные крючья, и они, возможно, выведут к новым предположениям. Чтобы склеить вместе эти кусочки объяснений, зачатки фрагментов неведомого пазла, в надежде, что они сойдутся краями, нужно запастись терпением. Если усердствовать в этом неблагодарном деле, удастся увидеть, как они все чаще начинают складываться в единое целое, наполненное смыслом. Жизнь Жюльена понемногу даст себя откопать. Она, потонувшая в забвении, поднимется из глубин, куда должна была кануть навечно. Постепенно она всплывет на поверхность, и можно будет восстановить ее почти точь-в-точь такой, какой Жюльен ее прожил. Так, в свой срок, это рядовое происшествие вновь озарится, но собственным светом – светом события.
Глядим мы в телефон, в любой другой экран —
Нигде таким, как я, не отыскать покоя.
Все только хуже: злость берет – не продохнуть.
В озерах желчи и убогости ума
Мы тонем от обид, непонятости, гнева.
Вот, стоило включить свой старый ноутбук,
Все понеслось само: листается вниз лента.
Как любят отрыгнуть соцсети поток помоев.
Что в них найдем? Бредятины фонтан.
Упадок налицо. И дальше – только хуже.
Не люди мы теперь: всяк – вопиющий пуп.
Расскажем про себя, дизлайкнем или лайкнем.
Внимание привлечь пытаясь понапрасну
На полках мировой безбрежной распродажи,
Где все, чем хвастаем, слежалось в пласт руин.
Листая ленту
Часть I
В ленте новостей
Глава 1
Воскресенье в Рёнжи – больной день. Жюльен, сколько здесь жил, всегда старался во что бы то ни стало вернуться домой попозже. С утра и до самого вечера город накрывало беспросветным одиночеством. На пустынных улицах в радиусе двадцати минут пешком не было ни одного открытого магазинчика. Тем, кто отважится-таки выйти из дома, окна офисов намекали,
