Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
— Я не буду калекой, — говорила она. — Лучше выброшусь из окна.
— Но ты встанешь, встанешь!
— Не делай из меня героя, я встану только в могилу, это ты у нас герой.
Но я выкрал ее в воскресенье, победил, и вот она жива, я выиграл, она проиграла, я выиграл несколько лет жизни для нее, кто знал, что этот треклятый инсульт подстережет именно сейчас, за несколько дней до ее рождения, и какая-то тетка из Тамбова будет и ночью, и днем склоняться над мамой, закрывая ее от меня своим телом.
Я даже подумать боюсь, куда был допущен, наблюдая все это. Я и помыслить не мог, чем занимается наша мама, когда запирала дверь между комнатой и кухонькой и начинала громыхать в кухоньке тазом и кружкой, смешивая холодную воду с горячей, экономя, потому что вода в нашем городе поступала на третий этаж только до десяти утра, а ей нужно после работы перед сном привести себя в порядок, чтобы чувствовать человеком, женщиной.
И это были светлые минуты, когда мы прислушивались с отцом к бурной жизни в кухоньке и ждали, когда, счастливая, просветленная, молодая, она явится к нам и улыбнется.
— Тут вряд ли чем поможешь, — сказал заведующий отделением. — Мы, конечно, будем скрупулезно ею заниматься. Как обещали. Но дело в том, что ей самой не очень хочется жить, вы это, наверное, поняли?
— Нет, — сказал я, — ей хочется. Она просто не верит, что такое возможно. Она очень упрямая, моя мама.
— Хорошо, мы попробуем, — угрюмо сказал заведующий.
Теперь она лежала в чистоте и видела, как падает снег за окном, такой же белый, как ее простыни. Она смотрела только на снег, не отрываясь, а когда особенно отблескивало солнцем окно, прикрывала глаза козырьком левой ладони.
Ура! Она научилась двигать обеими руками, ей нравится массаж, пытка массажем, которой подвергает ее каждый день массажист Витя, она не стыдится Вити, доверяя ему свои плечи, спину, ноги, всю себя, она хочет жить.
Так мне казалось. Но заведующий сокрушенно мотал головой, скептически глядя на мои конвульсии радости.
— Вы все-таки за второй месяц не платите, — говорил он. — Деньги огромные, а никаких особых изменений к лучшему я не вижу. Кроме вашего настроения, конечно.
Что ему было нужно от меня, этому всезнайке, я обещал отцу перед смертью, что спасу ее, вот и спасаю, кому мешают мои попытки, если я готов оплатить их деньгами, кровью? У него у самого недавно умерла мать, как он не понимает, что следующая очередь — наша?
Она была ни рада, ни огорчена моим приходам. Я становился прошлым, я, живой, становился прошлым, а близкими какие-то другие люди, давно ушедшие подруги, возможно, даже отец. На меня было мало надежды. И все это по сравнению с вечной суетой жизни было как-то не нарочно.
— Иначе нельзя, — говорил Б-г, — иначе ты пропадешь.
Почему я? Что он имел в виду?
— Вы лечите, доктор, — говорю я. — Вы лечите, как мы договорились. А то здесь, в больнице, больше философствуют, чем лечат.
— Вы себя слышите? — не выдержал он. — Что значит — философствуют? Персонал делает все, перетряхивает вашу маму, как перину, чтобы она не залежалась, но ей не нужны наши усилия, она свирепа, как все инсультники, она хочет домой, туда, где лежать привыкла, она вообще ничего не хочет, если хотите знать.
Домой? Куда домой? Там, где мы жили втроем, дома уже нет, комната наша продана, отец на кладбище, ее место рядом, я не хочу, чтобы детство кончилось так обидно, сразу, чтобы я не справился с этой… как ее… чтобы она, эта… поняла мою беспомощность и свою силу, не хочу отпускать маму от себя.
Каким мама видела меня? Во что я превращался, пока она, как утверждал доктор, становилась все безнадежней и безнадежней? Что за прок был для нее во мне? Иногда мне казалось, что она уже ничего от меня не хочет, и не потому, что обиделась, просто решила обойти.
Ничто не мешало ей плыть в неизвестном мне направлении.
Она лежала — вот все, что я видел, она молчала — вот все, что я понимал, она беспомощна, это ясно, но вот нуждается ли в помощи? На этот вопрос я ответить не мог. Как не мог спросить у древней книги, кто ее писал, какими ночами и были ли у него споры с самим собой?
— Везите на место жительства, — сказал заведующий устало. — Пожалуйста. Иначе вы разоритесь. Нельзя так влезать в шкуру безнадежно больного, иначе вы пойдете вслед за ней. Вам что, жизнь не дорога?
Это вопрос. И с того дня, как ее не стало, я задаю его себе.
Что такое жизнь? Почему она должна быть мне дорога, когда моих уже нет? Почему я боялся приподнять простыню и взглянуть на лицо умершей? Почему я вообще боялся войти в ее комнату, где рыдала эта несчастная, нанятая мной, ненавистная мне сиделка, единственная, видевшая ее агонию, почему не я, а моя подруга подошла к постели, отогнула простыню, взглянула? Как будто там мог лежать кто другой, а не моя мама? Чего я боюсь?
Все остальное просто уморительно. Как через месяц с сумкой через плечо, в которой лежал термос с ее прахом, я летел в мой город захоронить ее в могиле отца, как ставил эту сумку между собой и другими пассажирами, не подозревающими, что в сумке. Как, придя к моему другу, где я решил остановиться, поставил прах ее у вешалки между обувью, а сам стал восторгаться квартирой друга, как могильщик незаметно для меня, пока я разговаривал с другим могильщиком, как-то ловко успел закопать термос в землю, и мне только и оставалось, что спросить:
— Все? Это все? Она уже там?
Как я успел перед обратным рейсом войти, как в огонь, в оранжевое, сожженное солнцем море и поплыть к волнорезу, не испытывая привычного счастья.
3
Он легко перенимал личины, и чем они были непостижимей, тем доступней ему.
Я ему не верил. Не то чтобы относился особенно серьезно, чтобы не верить. Просто не верил. Было в нем что-то прохиндейское, неуловимое, веселое.
Ему нравилось озоровать. Забытое слово.
Театр казался ему озорством, куда он проник с черного хода, а всю жизнь мечтал подняться по парадной лестнице.
Но кто его пустит? Сына стрелочника из Кропоткина, странного
