Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
Пар от горячего шоколада вздымается перед глазами, а когда рассеивается, я вижу бабушку, идущую мне навстречу. В ее руках пакет с продуктами. Я узнаю в ней ворчливого психолога Наталью Аркадьевну, а она во мне, наверное, психованного мальчишку.
– Здравствуйте, – роняю я.
– Здравствуй, Данила, – отвечает она.
И оба мы понимаем, что все теперь как-то по-другому. Она рассказывает о погибшем сыне, том самом парне в военной форме, чью фотографию она держала на рабочем столе. Еще рассказывает о том, что навещает одноклассницу с онкологией. Я – о маме и бывшем друге. Она – о таинстве смерти, а я – о том, как фигово, что нельзя ничего переиграть в этой жизни. Она – о ценности памяти о любимых. Я – сюжет мультика, где эту память стирают.
Она извиняется за грубость и вытирает слезы.
Я извиняюсь за то же самое и хочу всплакнуть, но слез уже не нахожу. Шучу о том, что закончились за эти дни, но шутка получается несмешная. Шутка за ноль.
Перед тем как попрощаться, спрашиваю о кое-чем важном, связанном с одной девочкой, с которой я знаком. О запутавшейся девочке. Спрашиваю, бывает ли такое вообще. Наталья Аркадьевна озвучивает возможный диагноз и говорит, что ей, вероятно, нужна профессиональная помощь.
Я киваю.
Кивает и она.
И мы как будто оба понимаем, что больше не увидимся.
Я поднимаюсь к маме. Мне говорят, что она уснула, но разрешают посидеть рядом. Проверяю телефон. Через три часа финал «Темной стороны».
Качаюсь на стуле. Скучаю по наушникам. Представляю, как какой-то гад сейчас их самодовольно носит. Слушает в них «Рамштайн», Моцарта или лезгинку. Вот же козел. Хотя забавно. Ровно год назад мама мне их подарила, не подозревая, какой важной частью моей жизни они станут. И за день до этого же дня я их потерял.
Передвигаюсь ближе к маме, кладу голову на подушку рядом и проваливаюсь в сон, так же как и тысячи ночей до. Рядом с ней. Боясь монстра под кроватью, в шкафу, за окном, из коридора.
Боясь остаться один.
Зная, что однажды останусь один.
Стыдно осознавать, что боюсь я не ее смерти, а мира без нее. Или это одно и то же?
Последнее, что вижу перед глазами, как она шутит, что если я опять описаюсь, то ей придется купить для себя плавательный жилет. Мочился в постель я долго. До лет десяти. Двухмесячный курс все исправил. Никакого телефона, всяких кровавых игр и сладкого. Чтение книжек на ночь. И вдруг все закончилось. Забавно, как странно работает тело странного ребенка.
– …Но любимая, как птица, рвется в небо на закате.
Я открываю глаза, слышу мамин тихий голос. Приподнимаюсь. В уголке по телевизору с выключенным звуком показывают фламинго, сливающихся с розовым закатом.
Достаю телефон, и вместе с ним из кармана выпрыгивает мамин крестик. Она тянет к нему руку, и я отдаю.
– Был обязан в вас влюбиться. Горькой книги я писатель… – завершает она ненавистный мне стих.
– Как ты? – спрашиваю я.
– С Божьей помощью, – отвечает она. Подносит к губам крестик и целует. Я не уверен, что поцелуй этот предназначен Богу. Возможно, кое-кому другому. Дарителю креста. Кто знает, может, она и вправду жива его молитвами. – Мне уже хорошо. Думаю, что могу встать.
– Лежи. Тебя чуть позже отведут на КТ. Хотят проверить… ну.
– Это уже неважно, – отвечает она.
– Не надо ничего про Бога и диету. Просто сделай, как они говорят, – строго произношу я, чувствуя, что сейчас начнется очередной философский разговор о жизни и смерти.
– Это уже давно неважно, – повторяет она, но так, чтобы я прочитал в ее голосе смирение.
– Что ты говоришь… – качаю я головой обессиленно.
– Ты знаешь. Все в этом мире уже давно предрешено. Все уже записано. У меня свой час, а у тебя свой.
Я ставлю локти на колени и закрываю лицо пальцами. Опять качаю головой. Хочется громко простонать. Но сил нет.
– Любимый, все, все, все предначертано. И этот аппарат ничего не изменит. Не покажет ничего нового.
– Да, – говорю я, сдерживая ком, – но ты, когда сюда придет врач… когда он скажет… – мой голос дрожит, – что вы идете туда… ты пойдешь. Ты пойдешь туда и сделаешь все, что он скажет… потому что мне это важно… даже если ты уже смирилась, то я нет… понимаешь?.. Мне это важно. Не тебе, а мне, – хрипло шепчу я.
Опять этот страх.
Сжимает кулак.
Берет размах.
Исцеления ждал? Это ведь рак.
Останешься один.
Представил картину?
– Я не могу… ма. Я вообще ничего без тебя не могу… Я вообще… – Она тянет меня к себе, прижимает. Я плачу. Она что-то поет. – Я как будто тону, ма… там темно и страшно.
– Не волнуйся, любимый. Мы уже все обговорили.
Я освобождаюсь, смотрю на нее.
– С Димой, – добавляет она.
– Что обговорили? – смотрю я на нее удивленно.
– Когда это случится, Дима будет знать, что делать. Он все сделает правильно.
– Не сделает! Не сделает! Не сделает! Он ничего не сделает! Он тогда ничего не сделал и сейчас ничего не сделает! Тва-а-арь… – реву я. – Какая тварь! Я убью его.
Дверь открывается. Они смотрят на нее. Смотрят на меня. Смотрят на живую. Смотрят на больного. Я жду, что они меня схватят, успокоят, но в их глазах понимание. То, что происходит в палате сейчас, для них не ново. Были те, кто был до нас. И будут те, кто после. Любить, кричать и ненавидеть.
Она указывает им рукой. Они прикрывают дверь.
– Я не виню его ни в чем, Даник. Больше не виню. На все Божья воля.
– При чем тут Бог! Ты должна его винить! Ты должна его ненавидеть!
– Покажи хоть кого-нибудь, кому в этом мире ненависть хоть в чем-то помогла.
– Она мне помогла. Каждый день помогает…
– Чем?
– Помогает жить.
– Иди сюда. – Она тянет ко мне руку. – Иди ко мне. – Я подхожу, она берет меня за ладонь. – Ты должен ее отпустить. Ненависть убивает. Сжигает изнутри. Понимаешь? Ее надо просто отпустить. Нельзя с ней жить. Ведь ты будешь жить с ним.
– Ты ничего не понимаешь. Ненавижу и буду его ненавидеть всегда.
Я вырываюсь. Иду к двери.
– Любимый… стой. Сегодня же…
Хлопаю дверью. Знаю я, что сегодня. Но еще сегодня батл. В котором я должен уничтожить все.
* * *
