История Майты - Марио Варгас Льоса
– Все ясно, сенатор. Вам нечего опасаться.
– Если сошлетесь на меня, я должен буду вчинить вам иск за лживые измышления, – говорит он, подмигнув мне, и словно бы ненароком дотрагивается до револьвера, оттопыривающего карман. – Однако теперь вы знаете правду и можете использовать ее, но не называя моего имени.
Он сердечно протягивает мне руку – трудно представить револьвер в этих коротких тонких пальцах – и снова плутовато подмигивает.
– Случалось ли тебе когда-нибудь завидовать буржуям? – сказал Майта.
– Почему ты спрашиваешь? – удивился Анатолио.
– Потому что я всегда их презирал, но в одном отношении завидовал, – ответил Майта. И подумал: «Рассмешил?»
– Чему же?
– Тому, что они могут мыться каждый день. – Майта надеялся, что юноша по крайней мере улыбнется, но тот так и сидел с каменным лицом. Сидел на краешке топчана и чуть-чуть повернулся боком так, что Майта видел теперь его удлиненное, очень серьезное, смуглое, резко очерченное лицо, на котором дрожал отсвет уличного фонаря. Рот у него был с пухлыми, четко вырезанными губами, а крупные зубы, казалось, светятся в темноте.
– Майта.
– Что?
– Ты веришь, что после сегодняшней ночи наши отношения останутся прежними?
– Да, верю. Ничего же не произошло. Разве было что-то? Сам подумай.
За потолочным перекрытием снова послышалась и сейчас же смолкла возня, и Майта почувствовал, как юноша выпрямился, весь напрягся.
– Не понимаю, как ты можешь тут спать.
– Могу, потому что ничего с этим не поделаешь, – ответил Майта. – Но не верь, если скажут, что человек ко всему привыкает. Я вот так и не привык к тому, что не могу вымыться, как захочу. И это притом что уже забыл, когда в последний раз жил в квартире с душем. Кажется, это было сто лет назад, в Суркильо, в доме моей тетки. И все равно – каждый день удивляюсь. Возвращаешься усталым, а умыться можешь только как кот, во дворе, а потом втаскиваешь сюда таз, ставишь ноги в воду и думаешь: какая роскошь – встать под душ, и пусть струи смывают с тебя всю грязь и все заботы. И уснуть свежим… Хорошо живется буржуям, Анатолио.
– А тут нет поблизости каких-нибудь бань?
– Есть одна, кварталах в пяти отсюда, я туда хожу раз или два в неделю, – сказал Майта. – Если деньги есть, а это бывает не всегда. Билет стоит столько же, сколько обед в университетской столовке. Без мытья прожить можно, а без еды – нет. У тебя дома есть душ?
– Есть, – ответил Анатолио. – А вот вода – не всегда.
– Везет же тебе… – зевнул Майта. – Ну, кое в чем тебя можно счесть буржуем.
На этот раз улыбнулся и Анатолио. Один сидел, другой лежал, и оба молчали и не шевелились. Хотя было по-прежнему темно, Майта замечал за окном первые признаки скорого утра – шум машин, изредка – гудки, голоса и звук шагов. Часов пять? Или шесть? В эту ночь они не сомкнули глаз. Майту одолевало изнеможение, какое бывает после огромного усилия или когда выздоравливаешь от тяжкой болезни.
– Давай поспим малость, – сказал он, переворачиваясь на спину. Согнув руку в локте, прикрыл лицо, подвинулся, давая Анатолио побольше места. – Уже, наверное, очень поздно. Завтра, а верней – уже сегодня, спину ломить будет.
Тот ничего не ответил, но Майта почувствовал, как он сменил позу, потом услышал скрип топчана, увидел, как Анатолио вытягивается рядом, стараясь, чтобы их тела не соприкасались.
– Майта…
– Что?
Тот долго не отвечал. Майта слышал его тяжелое дыхание. Расслабившееся было тело вновь обдало жаром.
– Спи, – повторил он. – А завтра думай только о Хаухе.
* * *
Сенатор Анатолио Кампос удаляется, а я остаюсь на ступенях конгресса, перед морем людей, машин, микроавтобусов, маршруток, перед суетой и сутолокой площади Боливара. И провожаю глазами допотопный сероватый автобус с помятым правым боком, с клубами черного дыма, стелющегося из выхлопной трубы на уровне крыши, с гроздьями свисающих из дверей пассажиров, которые держатся чудом и задевают фонарные столбы, машины, прохожих, пока он не скрывается из виду на проспекте Абанкай. Конец рабочего дня. На всех углах плотно сбитое людское скопище ждет автобусы и маршрутки; а когда подъезжает этот рыдван, вокруг него тотчас начинаются толкотня, свалка, галдеж, брань. Для заморенных, взмыленных мужчин и женщин уличный бой за место в смрадном мастодонте на колесах, в котором, если удастся влезть, ехать они будут полчаса или три четверти часа, стоя, в давке и духоте, – это ежедневная рутина. Но эти перуанцы, несмотря на свою бедную и даже нелепую одежду – чего только стоят вычурные юбки и засаленные галстучки, – относятся к тому меньшинству, которое отметила своим прикосновением богиня удачи, ибо, сколь ни скромна, сколь ни однообразна их жизнь, у них есть работа в каких-нибудь канцеляриях или конторах, есть жалованье, есть социальная страховка и гарантированная пенсия. Они просто вельможи по сравнению, например, с этими босыми чоло, которые везут тачку с порожними бутылками, уворачиваясь от машин и плюя им вслед, или с семейством этих оборванцев – мать без возраста и четверо детишек, густо покрытых грязью, – которые стоят у ограды Музея инквизиции и автоматически тянут руки, едва завидев меня: «Дяденька, сделайте божескую милость… сеньор, сжальтесь, подайте на пропитание».
Совершенно неожиданно для себя, вместо того чтобы следовать дальше к площади Сан-Мартин, я решаю зайти в этот музей. Я очень давно здесь не был – быть может, с тех самых пор, как в последний раз видел своего одноклассника Майту. Пока я брожу по залам, у меня перед глазами стоит его лицо, словно этот образ преждевременно постаревшего, усталого человека, увиденный мною на фотографии в доме его крестной, был какой-то неодолимой силой призван сюда. Что общего? Какая потаенная нить связует всемогущую охранную институцию, в течение трех веков ревностно оберегавшую чистоту католицизма в Перу и во всей Южной Америке, с безвестным революционером, который двадцать пять лет назад на миг, краткий, как вспышка молнии, оказался на свету?
Сам Дворец инквизиции – в руинах, но черного дерева плафон XVIII века хорошо сохранился, как нараспев объясняет учительница своим питомцам. Красиво, ничего не скажешь – инквизиторы были люди со вкусом. Почти полностью исчезла севильская изразцовая плитка, которую отцы-доминиканцы вывозили из метрополии для украшения дворца. Выстилающие пол кирпичи, тоже некогда доставленные из Испании, покрыты густым слоем копоти. Я ненадолго задерживаюсь перед каменным щитом с крестом, мечом и лавровым венком, который некогда горделиво красовался на фронтоне дворца. Ныне он покоится на ветхом коньке крыши.
Инквизиторы обосновались здесь
