История Майты - Марио Варгас Льоса
Потому что не свет истины направлял руку инквизиции, а доносчики. Им благодаря не пустовали тюрьмы и застенки, сырые подземные казематы, куда не проникал солнечный свет и откуда узника не выводили, а выносили. Он подумал: «Ты бы непременно попал туда, Майта. Просто за то, каков ты есть, за твой способ существовать». Доносчик защищен как нельзя больше: ради того, чтобы он мог продолжать сотрудничество, не боясь возмездия, ему гарантируют анонимность. Вот она, эта неприкосновенная Тайная дверь, и Майта с тревогой смотрел в щелку, чувствуя себя тем самым обвинителем, который, не видимый никем, одним кивком головы подтверждал личность обвиняемого, и это свидетельство могло на долгие годы отправить того в тюрьму, лишить его имущества, обречь на жалкое существование или сжечь заживо. По коже побежали мурашки: как просто отделаться от соперника. Достаточно войти в эту комнатку и, положив руку на Библию, дать свидетельские показания. Анатолио мог бы явиться, подойти к двери, заглянуть в щелку, кивнуть, указывая на него, и отправить на костер.
На самом деле сожжено было немного – объясняло, вольно обходясь с правописанием, табло: за триста лет – всего тридцать пять человек. Невпечатляющая цифра. А из этих тридцати пяти – слабое, впрочем, утешение – тридцать было сначала удавлено гарротой, а пламя пожрало только их мертвые тела. Первому, кто выступил в главной роли грандиозного действа под названием «аутодафе» в Лиме, не повезло: француза по имени Матео Салад сожгли живьем за то, что он ставил химические опыты, которые кто-то в своем доносе назвал «шашнями с сатаной». Он подумал: «Саладо?»[22] Не от фамилии ли этого французика произошло перуанское словечко, которым обозначается «невезучий, злосчастный человек»? Он подумал: «Отныне и впредь ты уже не будешь соленым революционером».
Сожжено было немного, зато в пытках Священный трибунал не знал удержу. Уступая первое место лишь доносчикам, физическое страдание было самым эффективным средством воздействия на жертв обоего пола, любого положения и состояния. Здесь наглядно представлен весь ассортимент ужасов, весь инструментарий, который служил Трибуналу, чтобы – пользуясь математическим термином – извлечь истину из подозреваемого. Картонные манекены знакомят посетителя с устройством удавки или с принципом действия дыбы, когда осужденного со связанными за спиной руками и с подвешенной к ногам стофунтовой гирей вздергивают на веревке, пропущенной через блок. Или, разложив его на подобии операционного стола, посредством четырех жгутов расчленяют суставы конечностей – всех разом или каждую поочередно. Самая примитивная пытка – закрепив в некоем подобии ярма голову осужденного, его подвергают порке; самая утонченная, изобретательная и порожденная поистине сюрреалистической фантазией – некое подобие стула, на который усаживали жертву и с помощью системы блоков стягивали веревками его руки, ноги, шею и грудь. Самая распространенная и ходовая пытка – тканью закрывают нос или забивают рот, а потом на нее льют воду, пока, пропитавшись влагой, не перестанет пропускать воздух и, стало быть, давать дышать, а самая впечатляющая и эффектная – жаровню с раскаленными углями ставят под ноги, предварительно связав их и смазав маслом, чтобы поджаривались. «В наши дни, – подумал Майта, – подводят электрический ток к мошонке, делают инъекцию пентотала, сажают в корыто с фекалиями, прижигают сигаретами». Недалеко шагнули в этой области.
Но сильней всего взволновала его – и он в десятый раз спросил себя: «Что ты тут делаешь, Майта, ты уже битый час теряешь здесь время, а ведь у тебя столько неотложных дел» – небольшая комната, где висела одежда, которую месяцами, годами или пожизненно должны были носить уличенные в иудаизме или чародействе или в том, что служили инкубами дьяволу или богохульствовали, но «пылко раскаялись», отреклись от своих прегрешений и пообещали исправиться. По сравнению с прочими ужасами эта комнатка с одеяниями кажется более человечной. Вот колпак-«кароса» и «сан-бенито» – белая хламида с вышитыми на ней крестами, змеями, чертями и языками пламени, – в которых осужденные, обязанные носить эти одеяния днем и ночью, брели до Пласа-Майор, где их бичевали или казнили, а по пути они должны были останавливаться на улице Крус и преклонять там колени перед доминиканским распятием. Эти одеяния особенно врезаются мне в память, когда по завершении своей экскурсии я иду к выходу: ведь осужденные не имели права снимать их и после того, как возвращались к своим обычным делам и занятиям, ибо они должны были вызывать у окружающих ужас, панику, отвращение, тошноту, ненависть, страх, насмешки. Я представляю, каково было сутками, месяцами, годами носить это, когда все вокруг тычут пальцами и сторонятся или шарахаются, как от бешеных собак. Он подумал: «Стоящая штука этот музей». Познавательно, захватывающе. В выставленных там экспонатах сосредоточен некий самый основной и неизменный компонент, издавна неотъемлемый от истории этой страны, и компонент этот – насилие. Моральная ее сторона и физическая, зарождение фанатизма и непримиримости, идеологии, коррупции и глупости, которые всегда у нас сопутствуют власти, и это насилие – грязное, мелкое, сволочное, мстительное, корыстное, паразитирующее на жертве. Хорошо прийти сюда, в этот музей, чтобы понять, как дошли мы до нынешнего нашего положения и почему стали
