История Майты - Марио Варгас Льоса
У входа в Музей инквизиции к семейству голодных оборванцев присоединилось еще не меньше десятка стариков, мужчин, женщин и детей. Все вместе они образовали маленький «Двор чудес» в большом разнообразии отрепьев, лохмотьев, копоти и струпьев. Не успел я выйти, как ко мне моляще потянулись руки с черными ногтями. За спиной у меня – насилие, а передо мной – голод. Между ними умещается моя страна. Здесь соприкасаются два лика перуанской истории. И теперь я понимаю, почему, покуда я бродил по залам музея, за мной неотступно следовал Майта.
До Сан-Мартина я почти бежал, чтобы успеть сесть на маршрутку, потому что время поджимало, – за полчаса до комендантского часа уличное движение прекращалось. Я боюсь, что на этот раз он настигнет меня ровно на полпути от проспекта Грау до моего дома. Идти недалеко, всего несколько кварталов, но с наступлением темноты опасно. Было уже несколько грабежей, а на прошлой неделе – изнасилование. Молодую жену Луиса Сальдиаса, инженера-гидравлика, живущего напротив моего дома, высадили из машины, потому что уже начался комендантский час, и ей пришлось идти пешком от Сан-Исидро. И на последнем отрезке пути ее остановил патруль. Трое полицейских втащили ее в машину, раздели, сначала избив, – потому что она сопротивлялась, и надругались над ней. Потом довезли до дома и сказали: «Скажи спасибо, что не пристрелили». Потому что им было приказано так поступать с теми, кто нарушает комендантский час. Когда Луис Сальдиас рассказал мне об этом, глаза его горели яростью, и он добавил, что отныне он будет радоваться каждый раз, как услышит о гибели жандарма. Он говорит, что ему плевать, если победу одержат террористы, ибо «хуже, чем сейчас, быть не может». Я знаю, что он ошибается, – очень даже может, предела ухудшению нет, – но из уважения к его боли ничего не отвечаю.
V
Билет на поезд до Хаухи надо взять накануне, а на вокзале Десампарадос быть к шести утра. Мне сказали, что поезд всегда набит битком, и в самом деле вагон мне пришлось брать штурмом. Однако повезло найти свободное место, тогда как большая часть пассажиров поедут стоя. Туалетов в вагонах нет, и самые отчаянные справляют малую нужду с подножки движущегося состава. Хотя я чем-то закусил еще в Лиме, но через несколько часов проголодался. Купить что-либо съестное на станциях, где поезд высаживает или забирает пассажиров, – Чосика, Сан-Бартоломе, Матукана, Сан-Матео, Касапалька, Ла-Оройа – не представляется возможным. Двадцать пять лет назад бродячие торговцы на каждой станции осаждали вагоны, предлагая фрукты, лимонад, сэндвичи, сласти. Сейчас предлагают только какие-то лакомства или травяные настои. Однако, несмотря на все неудобства и на медленный ход, путешествие полно сюрпризов, из которых первый – подъем от уровня моря до пятисот метров, чтобы пересечь Анды у подножия горы Мэйггс. При виде этого грандиозного зрелища я забываю о солдатах с винтовками, стоящих в каждом вагоне на случай нападения, и о пулеметчиках на крыше локомотива. Как этот поезд еще умудряется ездить? На шоссе, ведущем в центральную часть сьерры, постоянно градом сыплются обломки скал, которые террористы взрывают на отрогах, так что дорога стала в последнее время почти непроезжей. Почему еще не пущен под откос состав, не завалены туннели, не обрушены мосты? Быть может, во исполнение какого-то таинственного стратегического плана террористам надо сохранить железнодорожное сообщение между Лимой и Хунином. Меня это радует – поездка в Хауху необходима, чтобы восстановить историю Майты.
Тянется череда утесов, иногда разделенных пропастями, на дне которых ревут бурные реки. Поезд проходит по мостам и через туннели. И нельзя не вспомнить о славных деяниях инженера Мэйггса, восемьдесят с лишним лет назад проложившего рельсы в этом краю ущелий, горных вершин и отрогов, где бушуют бури и лавины постоянно грозят сходом. Думал ли об одиссее этого инженера революционер Майта в то февральское или мартовское утро, когда двадцать пять лет назад впервые сел в этот поезд? Думал ли, какие страдания пришлось испытать тем тысячам мулатов и чоло, которые за ничтожное жалованье, а порой просто за миску скверной еды и горсть коки обливались по́том по двенадцать часов в день, дробя камни, взрывая скалы, таская шпалы, выравнивая поверхность земли для того, чтобы пролегли эти рельсы, протянулись эти мосты и открылись эти туннели – и для того, чтобы стала явью самая высотная в мире железная дорога? Сколько было оторвано пальцев, сколько отсечено кистей, сколько выбито глаз, когда крушили динамитом горный хребет? Сколько людей сорвалось в пропасти, сколько было погребено под селевыми потоками, сносившими их лагеря, где люди спали вповалку, дрожали от стужи, дурели от усталости, шалели от коки, согревались лишь своими пончо и дыханием товарища? Он начал чувствовать высоту – стало труднее дышать, кровь застучала в висках, заколотилось сердце. Но одновременно едва удалось теперь скрывать восторг. Хотелось улыбаться, свистеть, пожимать руки всем, кто был в вагоне. Ему не терпелось встретиться с Вальехосом.
– Я – учитель Убильюс, – говорит он, протягивая мне руку, едва лишь я, отстояв огромную очередь, вышел с перрона, где два полицейских в штатском проверили мои документы и перетряхнули сумку, где лежала пижама. – Для друзей – Чато. А мы с вами – уже друзья, если не возражаете.
Я написал ему, сообщая о своем приезде, и вот он явился встретить. Вокруг вокзала разбит настоящий военный лагерь – солдаты с винтовками, рогатки, проволочные заграждения. По улице взад-вперед с черепашьей скоростью ездит танкетка. «Плохая ситуация?» – спрашиваю я уже на ходу.
– В последние несколько недель стало поспокойней, – отвечает Убильюс. – До такой степени, что даже отменили комендантский час. Теперь можно выйти полюбоваться звездами. А то мы уже забыли, какие они из себя.
Он рассказывает, что месяц назад мятежники предприняли массированный штурм казарм Хаухи. Перестрелка длилась целую ночь, все подступы были завалены телами убитых. Их было столько, и смрад начался такой, что трупы пришлось облить керосином и сжечь. После того боя мятежники не затевали в городе никаких крупных акций. Правда, окрестные вершины каждое утро ощетиниваются красными флагами с серпом и молотом. И каждый день военные патрули их срывают.
– Я снял вам номер в «Альберге де Пака», – добавляет он. – Чудесное место, вот увидите.
Учитель, приземистый и коренастый, затянутый в полосатую тройку, застегнутую на все пуговицы, похож на двигающийся сверток. Галстук завязан крошечным узлом, а в этих башмаках он, вероятно, выбирался из какой-то топи. Он щеголеват, как истый житель сьерры, а слова произносит, немного скандируя, и время от времени в его речи проскальзывает отзвук кечуа.
