Год акации - Павел Александрович Шушканов
Гримм кивнул.
— Я знаю, о чем ты думаешь, Марк. Тебе кажется, что это конец, а это начало, самое-самое начало.
— Я знаю. И это немного пугает.
Мы сидели на самом краю светлого круга, отделяющего нас от ночи, а перед нами, словно заглядывая в наши лица, зависла звезда. Яркая далекая звезда, наш вечный неподвижный спутник.
***
Мы уходили без позорного конвоя и без любопытных взглядов горожан. Гримм шел впереди, закутанный в теплый плащ, опираясь на трость, а позади шагали мы, таща каждый по тяжелому мешку. Солнце еще не взошло, и холодная земля гулко звенела под нашими ногами. Шли молча, и окутанные туманом силуэты дома и ограды фермы Китс становились все дальше и все менее различимы и вскоре исчезли совсем.
Безопасным отходом руководил Курт. В это утро он был дежурным смены и должен был с парой городовых обходить северные границы, вот только городовых он оставил дремать на посту, в порыве великодушия согласившись лично обойти километровый участок. Дозорные с башни на здании Совета видели три силуэта и знакомый плащ Остина, что отводило всякие подозрения. Обычный утренний дозор, неспешный, даже немного ленивый.
Знакомая дорога на восток осталась в стороне. Я вспомнил, как ходил с отцом по ней в поисках упавших деревьев, но это было, как мне казалось, вечность назад. Курт вел нас на север к окутанным туманом лесам, которые темной высокой стеной закрывали от нас горизонт, а потом на запад, где раскинулись, окруженные дубовыми рощами, бескрайние равнины. Туман был повсюду, он стелился под нашими ногами, белыми лужами плескался в низинах, пробирался под одежду и обдавал сырым холодом. Из тумана вышел тонкий силуэт в плаще с капюшоном.
— Я уже здесь, — сказал знакомый голос. — Доброе утро, учитель.
Гримм кивнул и пошел дальше, постукивая палкой по сухой земле. Силуэт поднял сумку с земли и подошел к нам, превратившись в Сельму. Курт хмуро кивнул ей в знак приветствия и снял сумку с ее плеча, повесив на своё. Сельма взглянула на Марка, в полуулыбке поджав губы.
— Уверена? – спросил я, но Сельма промолчала. Она была на год старше меня, но зато единственной из старших девочек, не делающих вид, что меня и моих друзей не существует. Впрочем, по поводу Ру так и было. За несколько лет знакомства я виделся с Сельмой три или четыре раза, перекинувшись не более чем десятком слов, но она всегда вела себя так, словно мы знакомы десять лет, не меньше, а то и вовсе являемся друзьями. Я не был против ее компании, но лишь хотел убедиться, что она понимает всю опасность своего поступка. Сельма, казалось, понимала. В любом случае, выбор у нее был небольшой. После гибели родителей во время несчастного случая на мануфактурах чуть больше трех лет назад, она стала частью семьи Остин, была веселым и общительным, но нелюбимым ребенком. По-настоящему хорошо к ней наверно относился только Курт, да и то не в ущерб любимой сестренке Кристи. В богатой, но жесткой семье Остин было слишком мало любви даже для собственных детей, в чем Сельма очень часто убеждалась. Конечно, все это я знал не из ее рассказов, а пару раз подслушав разговоры родителей. С семьей Сельмы они даже дружили, если можно так назвать ежегодные их набеги на наш стол и мед дяди Виктора с обязательной раздачей редких подарков с мануфактур. Кое-что перепадало даже мне. Но потом визиты внезапно прекратились. Как рассказывал отец, из-за взрыва газа на стеклодувной мануфактуре пострадало много людей, в том числе и мама Сельмы, а ее отец погиб, пытаясь вынести жену из огня. Я помню, как рабочие привели заплаканного ребенка в длинном пальто и галошах. Мама вытирала ей слезы своим шейным платком, а господин Остин подписал необходимые бумаги и увел ее на свою ферму.
Сейчас Сельма худая и сильная девочка, которая не боится работы и которую боятся братья Пруст.
Вспомнив про семью Пруст, я обернулся. Фермы были уже далеко. Над ними вставало солнце, а мы стояли в сыром после утренней росы поле, окруженные лесом с трех сторон и высоким кустарником с четвертой. Высокие деревья угрожающе возвышались прямо к небу, воздух был наполнен странным запахом сырости и свободы, и в то же время затаившейся опасности. Тут были совсем другие звуки: скрип тяжелых ветвей и сучьев, шорох в высокой траве, где-то журчала вода. С каждым шагом в глубь леса я понимал, что размеренная жизнь ферм закончилась для меня навсегда, и теперь этот высокий лес с его жуткими звуками и сырой свежестью стал моим домом. Он даже чем-то напоминал дом Кларков, той же необжитостью и скрытыми в глубине опасными сюрпризами. Мы поднимались на возвышенность, медленно пробираясь по усыпанным старыми ветвями и листвой заброшенным тропам, от которых остались лишь смутные очертания. А за узким гребнем лежал овраг, на дне которого журчал мелкий ручей. И повсюду, насколько хватало глаз, лежал огромный дикий лес.
Мне, выросшему на фермах и помнящему себя лет с семи, было странно видеть столько деревьев сразу. На фермах, конечно, были каштаны и низкие яблони и даже пара тополей в центре, а на ферме соседей даже огромный дуб, из-за которого им все время приходилось судиться ругаться, но это были совсем другие деревья.
Господин Гримм присел на поваленный ствол и жестом подозвал нас. Мы встали вокруг, сложив под ноги сумки.
Я посмотрел вниз. Между мной и моей взрослой жизнью неуверенно прыгал детеныш жабы. Идти предстояло сперва на север до безопасного спуска с холма, где под прикрытием дубовых рощ мы могли бы пройти на запад к далеким лесам. Свернуть на запад близ границ фермы Борхес-Блок означало оказаться на открытой местности, а, значит, у всех на виду, особенно патрулей с их арбалетами.
Мы остановились на противоположном краю оврага. Разложили вещи, достали еду. Курт развел костер и сложил лежак для Сельмы из припасенных пледов и теплой одежды. Мы сели вокруг костра, хотя было уже тепло, заточили тонкие прутики, чтобы жарить мясо. Еды оказалось довольно много, но господин Гримм поделил все на десять частей, а последнюю еще на две.
— Однажды нам придется охотиться, — сказал он. — Не умеете? Я тоже. Придется учиться.
Гримм замер, прислушиваясь.
— Что-то не так? — поинтересовался я.
— Ничего. Наверное, показалось.
Густой
