Год акации - Павел Александрович Шушканов
Я согласно кивнул, не в силах ответить с набитым бутербродами ртом.
— Вот и хорошо. Я оставлю тебе зажигалку на всякий случай, а ты обязательно съешь то, что я оставил и отдохни. Я приду сюда завтра, постараюсь утром.
Последние слова учитель Гримм сказал как-то грустно. Он поднялся с пола, застегнул сумку и склонился надо мной, сидящем в кресле. Улыбнулся и погладил по лохматой, давно не стриженой голове.
— Бедный парень. Как же вовремя я тебя нашел. Только не уходи никуда, понял? Я вернусь утром.
Он вздохнул, тяжелее, чем обычно, в те минуты, когда мы не выучивали урок и пытались придумать уважительную тому причину. Он развернулся и пошел к двери, сильно сутуля плечи.
— Учитель Гримм, — позвал я слегка окрепшим голосом, — вы не выдадите меня? Не надо, пожалуйста.
Он обернулся через плечо и покачал головой.
— Спи, не думай о плохом. Завтра утром увидимся и у нас будет долгий разговор.
Кажется, я уснул прямо в кресле. Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я проснулся, уже начинался рассвет. Морозное утреннее солнце еще делало попытки подняться над горизонтом, но небо было голубым и дышало холодом. Я испугался того, что все это мне приснилось, и учитель Гримм, и самые вкусные в мире бутерброды, но кусочек сахара на столе говорил о том, что учитель Гримм все же придет, как обещал.
Он пришел даже раньше, волоча на плече увесистый мешок. Он улыбнулся с порога и снял запотевшие с холода очки.
— Доброе утро, Марк. Держи, я принес тебе теплые вещи, и кое-что на завтрак. У тебя есть стол? Позавтракаем вместе.
Мы ели молча. Гримм принес еще теплый кусок яблочного пирога и холодный кусок тыквенного, ветчину, хлеб и не меньше дюжины вареных яиц. В плотно закрытом графине был грушевый компот. Я ел огромными кусками, размазывая по лицу неизвестно откуда взявшиеся слезы. Гримм протянул мне платок.
— Вижу, нелегко тебе тут пришлось. Признаться, я удивлен, что ты тут выживал один целых два месяца.
Два месяца! Я полагал, что прошло не больше трех-четырех недель. Учитель рассказал, что после того, как Бронте закончил свою речь на площади, городовые арестовали моего отца и старшего Верна, но остальным удалось бежать. Попытка захватить западные фермы провалилась. Верны объединились с фермами Куперов и Ли, и им удалось отстоять больше половины своих земель и все дома. Верны потеряли пашни, но сохранили сад и поместье, Куперы уступили лишь клин земли, всегда бывший спорным, но меньше повезло Ли – от большой фермы остался лишь дом, зажатый землями союзников справа и слева, а севернее – новая граница с новыми владениями Пруст и Бронте. После этих слов я пожалел, что сразу не отправился к Ли попросить убежища.
Моя ферма не сохранилась. Я был прав – сейчас там хозяйничали Прусты, но лишь после того, как им удалось схватить дядю Виктора. Я с удовольствием узнал, что как минимум двое патрульных Пруст лишились по несколько зубов, а сам старший Пруст получил пулю в плечо и до сих пор чувствует себя неважно.
А потом ушли на мануфактуры моя мама, семья Милн, а позже и мой отец, давший согласие на отчуждение своих земель. Родители ушли в надежде, что я бежал на мануфактуры, все еще жив и жду их там.
Но Гримм усомнился в том, что я ушел на юг. Однажды, когда был уверен, что за ним не следят, он осторожно выбрался к дому Кларков. Как раз в тот день я убегал на реку, но Гримм заметил тонкую жердочку, приложенную к двери, и решил вернуться позже. Выбираться незамеченным к дому Кларков ему было все тяжелее. Но как-то, отчаявшись меня дождаться возле дома Кларков, он решил проникнуть в дом и на пороге столкнулся со мной, изможденным голодом и одиночеством.
— А Ру?
Грач покосился на меня.
— Так ты не знаешь? Ру Милн исчез в тот день, когда Совет заявил на площади об изъятии земель.
Я вспомнил тот момент. Кто-то выдергивает Ру из толпы (я полагал, что госпожа Милн, или кто-то из братьев Ру) и я теряю его из виду.
Мне казалось, что я знаю Ру с самого рождения и помню лишь два-три дня в жизни, когда рядом не семенил тощий мальчишка в льняной рубашке с мешочком цветных стеклышек на шее. Все эти два месяца я, не слыша новостей о Ру, тешил себя мыслью, что он успел сбежать со своей семьей в безопасное место.
— Что теперь будешь делать? – спросил учитель.
Я только пожал плечами. Я и в самом деле не знал.
— Возможно, отправлюсь на мануфактуры.
Гримм покачал головой.
— Я бы не советовал этого делать. По крайней мере, сейчас. Четыре семьи ищут тебя, чтобы истребовать согласие на отчуждение земли и закончить начатое. Мануфактуры сторонятся наших внутренних конфликтов, но есть и такие, кто первым донесет о том, что ты объявился. А есть и те, кто выкрадет и сдаст семье Пруст марок за сто.
Я обхватил колени руками и вжался в стул. По щекам сами собой побежали крупные капли.
— Вот что, — сказал учитель, взглянув на меня. — Во вторую субботу приезжает посыльный с мануфактур. Он хороший человек и я передам через него записку твоей матери и отцу. А ты пока останешься здесь, отдохнешь и наберешься сил. Я буду помогать, сколько смогу, а потом мы что-нибудь придумаем.
Я кивнул. Гримм сообщит родителям о том, что я жив, а это самое главное.
— Я принесу тебе новые вещи и все, что тебе будет необходимо первое время. Приходить часто не смогу, потому еду придется экономить. Завтра принесу тебе чего-нибудь съедобного на пару дней и немного чистой воды.
Гримм поднялся и пошел к входной двери, прихватив с пола пустой мешок. Я окликнул Гримма, когда он был уже на пороге.
— Спасибо вам!
Он обернулся и ответил невеселой улыбкой.
Учитель Гримм приходил редко, иногда не появлялся по три-четыре дня, но того, что он приносил, мне хватало надолго. Я начал поправляться, вернулась энергия и любопытство, и я снова взялся за исследование дома; продолжил читать книги, найденные на втором этаже.
