Год акации - Павел Александрович Шушканов
— Что тут? – раздался сзади голос Ру.
— Кристи, где Кристи? Кристи!
Марк бросился вниз, оставив Ру с раненым Куртом. В два прыжка он одолел лестницу и остановился в центре пустой комнаты. Тут стояла лампа Курта, прямо на столе, на разбросанных бумагах. Рядом прислоненный к стене, стоял топор Курта. Стоял тут и сам Курт. То есть тот, кого Марк принял сначала за Курта. На нем была одежда Курта, а лицо закрывал капюшон куртки. Одной рукой он прижимал к себе барахтающуюся и безмолвную от ужаса Кристи. Она слабо пыталась сбросить руку, мертвой хваткой обхватившую ее за горло и плечи. Незнакомец приложил палец к губам и медленно выплыл из проема, мягко ступая ногами, словно пружиня на них.
— Кристи!
Марк шел следом, словно под гипнозом, его рука сжимала бесполезную ножку от стула – он даже не мог поднять руку, не мог обернуться. Где-то сзади затопали по лестнице ноги, он слышал торопливый шаг Ру и тяжелый Курта, держащегося за перила.
В темноте покачивался на длинных ногах лже-Курт, все еще продолжая улыбаться. Звук лая заставил Марка очнуться. Что-то огромное и клыкастое метнулось из кустов в сторону монстра, обдав запахом пыли и псины. Лже-Курт лишь вытянул руку и легко сжал собачий череп, прекратив очень быструю и яростную схватку. Рыжая тяжелая туша рухнула в пыль.
— Ты должен идти с нами, Марк, — тихо прошелестел голос незнакомца. — Ты должен быть с нами, Марк.
Марк почувствовал слабость в коленях, но каким-то чудом он еще стоял на ногах. Страх сжал его мышцы в тугой клубок, а голос все еще шуршал в тишине. Он был странным, и незнакомым и знакомым одновременно, обычные слова диалекта Конфедерации, но с едва уловимым чужим акцентом. Не колким и резким, как в наречии мануфактурщиков, а обрывистым и, в то же время, певучим.
— Марк, иди прямо сейчас, или я сверну ей шею.
Кристи затихла в лапах чудовища. Кажется, она была без сознания.
Марк открыл рот, пытаясь позвать на помощь, но не произнес ни звука.
— Ты придешь сам, Марк!
Незнакомец легко перепрыгнул ограду, увлекая за собой обмякшую Кристи. Ее голова болталась и длинные рыжие волосы трепал ветер. Вскоре они совсем исчезли из виду.
Марк стоял. Он все еще сжимал свое деревянное оружие. Рядом безмолвно кричал Курт, упав на колени и тряся прутья ограды. Возможно, он и громко кричал, но Марк его не слышал. Беззвучно плакал от страха Ру, обхватив его за ногу. Его и, почему-то, мертвого пса. Двое мужчин, один с огромной бородой, опустились на колени возле собаки. Горели факелы, Пруст оттаскивал Ру от животного. Кричал, размахивая руками, Остин и тряс сына за плечи. Курт плакал, его висок и шея были в крови, но никто не замечал. Замер в центре двора господин Сартр, вцепившись обеими руками в факел. Люди все бежали и бежали. А Марк ничего не слышал и не замечал, он смотрел в ту точку, где, как ему казалось, секунду назад стояла Кристи, и улыбался хищным ртом странный незнакомец. Отец уводил его за плечи, а он все смотрел, повернув голову, смотрел, пока двор и дом не скрылись из виду.
Глава 8. Перед грозой
Дни шли за днями, но мне казалось, что проходили годы. Ничего не менялось. Я смотрел из окна своей комнаты на пустое поле, на озеро, в котором все также плескалась глубокая холодная вода. В основном я сидел один, хотя иногда заходил дядя Виктор или кто-нибудь из родителей.
С каждым днем становилось все прохладнее, а однажды деревья на маленьком острове в центре озера вдруг пожелтели и стали опадать листья, обнажая затаившиеся в центре рощи невысокие скалы.
На целый месяц отложили праздник в честь помолвки Александра и Мари. Впрочем, саму помолвку никто не отменял, и она прошла тихо в стенах домов семейства Борхес-Блок. А потом фермы погрузились в траур. Остины тяжело переживали потерю Кристи, а с ними и весь город, всегда питавший к маленькой смешной девчонке большую симпатию и любовь.
Дядя Виктор рассказал, что господина Гримма отстранили от преподавания в школе. Поскольку его вина не была установлена, Совет счел, что лишение работы будет для него достаточным наказанием. Говорят, что учитель плакал на Совете, тряс перед судьями злополучными картами, которые он так опрометчиво оставил в классе, но ему напомнили, что такая небрежность стоила одной человеческой жизни, жизни ребенка. И Гримм ушел с Совета, опустив голову и вытирая слезы. Его место в школе занял господин Сартр, когда-то преподававший пару уроков в старшей школе, но занятия теперь, вероятно, стали сплошной практикой по земледелию. Впрочем, господин Сартр не слишком усердно исполнял свои обязанности, и на целый месяц школа пришла в запустение. Лишь раз в неделю проходило одно занятие в старшем классе, а после школа снова погружалась в тишину.
Я не представлял себе класс без Кристи и без учителя Гримма, и с ужасом представлял, что занятия скоро начнутся. Но проходило время, а школьные классы все еще были пусты. Были пусты и улицы. Лишь изредка пробегала по дороге пара прохожих, да тяжелая повозка неспешно ползла в сторону Мануфактур.
При рассмотрении дела о произошедшем в доме Кларков в качестве виновного никто не назвал имя Курта, на него достаточно было взглянуть, чтобы утратить любую мысль об обвинении. Курт в течение всего времени после страшной ночи на ферме Кларков не проронил ни слова. Показания в Совете он давал, прочитав их по заранее заготовленной записке.
Ру пришел на Совет совсем бледный, пришел с мамой, и она говорила вместо него. На меня он не взглянул, стоял, опустив голову, хотел поскорее уйти, но суд длился больше четырех часов, потому что на том же совете говорили о пересмотре земельных и торговых соглашений. В итоге не пришли ни к чему, кроме взаимных угроз и оскорблений.
На суде Ру плакал за двоих.
Несколько дней я не получал никаких сведений о Ру и остальных. Кристи так и не нашли. Зато, спустя почти две недели, я внезапно столкнулся с Ру. Он сидел на изгороди и смотрел в поле. Под ногами, болтающимися в полуметре над землей, красноречиво валялись три яблочных огрызка.
— Тебя отпустили? – спросил я.
— Вроде того.
