За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
— А тут ничего.
Там, на юге, где окопаться можно в любом месте, до немецкой траншеи было рукой подать — гранатой достанешь. Рябых возразил.
— Это еще как сказать — хорошо оно или плохо: по такой нейтралке пока до них доползешь, всю одежонку протрешь...
По траншее они обошли весь участок, отведенный полку. Попутно выбрали два наблюдательных пункта. Впрочем, не выбирали. Их заранее облюбовал капитан Шмелев.
Нейтральное поле было голым до самой немецкой траншеи. За нею простиралась такая же пустая степь, и лишь у горизонта бугрился лес.
В полосе полка с немецкой стороны были выдвинуты вперед две небольшие траншейки боевого охранения. Они отчетливо выделялись на ровном, как стол, поле. Их и взяли под наблюдение.
— Глаз с них не спускать, — сказал капитан Шмелев. — Ни днем, ни ночью. Там примерно по взводу. Выявить их распорядок, систему огня. Особо следить за ходами сообщения.
Старшим на одном из наблюдательных пунктов был назначен Рябых, на другом — Груздев. Это означало, что теперь они надолго останутся в этой траншее. Груздев посмотрел назад, на лес, и тотчас отвернулся и вошел в ячейку. Он умел подавлять и мысли и чувства. Умел. Это делается так: надо стиснуть зубы и думать о немце. О том самом немце, который живет сейчас вот там, в пятистах метрах. И это все. Надо почувствовать себя один на один с врагом. И тогда остальное отступает. Остается только солдат и война.
8
До полудня они не слышали ни одного выстрела. Выставив над бруствером перископ, Груздев осмотрел метр за метром немецкую траншею, ход сообщения и несколько часов подряд наблюдал за вражеским боевым охранением. Ни малейшего движения. Только вдали, во второй траншее, вспух и пополз по земле дымок. Как видно, кто-то не выдержал холода и затопил в блиндаже печку. Дымок, конечно, заметили артиллеристы. Но они не стреляли. И, как видно, неспроста. Значит, и здешние артиллеристы о чем-то предупреждены. Конечно, артиллеристам лучше помолчать. Зато потом... А пока надо наблюдать и наблюдать.
Не так уж прост он, этот передний край. За второй траншеей Груздев рассмотрел ломанную линию дотов — «панцерверке», расположенных в шахматном порядке. Перекрестным огнем они, наверное, простреливают все поле. Перед первой траншеей горбилась присыпанная снегом спираль Бруно. И, конечно, повсюду мины. О, немцы мастера начинять ими землю! Да, нелегко будет прорвать оборону. Но это придет потом... До него не менее десяти дней. Трудное и неизбежное, оно где-то там, далеко-далеко. А вот поиск... Груздев навалился грудью на берму и смотрел, смотрел, смотрел.
— Ну как? — спросил ефрейтор Булавин.
— Ничего особенного.
Наблюдательным пунктом служила обычная стрелковая ячейка. Двоим в ней было тесно, и Булавин сидел в проходе, свесив ноги в траншею. Несколько раз в ячейку заглядывал сержант Алябьев. Вместе с Кирсановым он был во второй паре. Они уже подыскали место для отдыха — в блиндаже у стрелков. Потом сходили в лес, принесли хвои, выстелили ею дно ячейки.
— Сменю? — спросил Алябьев.
— Успеешь. Ну скажи ты, прямо вымерли фрицы!
— А может быть, они на день уходят в глубину обороны?
— Вряд ли. Скорее всего сидят в блиндажах. Мороз!
— А что мороз? Климат-то тут уже, считай, ихний. Ты знаешь, старшой, сколько до Германии?
— Сколько?
— По прямой не больше пятисот километров. Это уже до коренной неметчины. Они же Познаньскую область считают своей. Поляков оттуда выселили. Так я ее не учитываю. Пятьсот до реки Одер. Тут разок нажать — и вот мы там: «а где ты, гитлерова мама?»
Пятьсот! По сравнению с тем, что осталось позади, — это совсем мало. Но попробуй пройти их, эти пятьсот километров! И еще раньше вот эти пятьсот метров. Языка придется брать где-то здесь, скорей всего в первой траншее.
— Не спрашивал у стрелков, не замечали они, когда к немцам кухня приезжает?
— Не знают. Наше дело, говорят, стрелковое. То атаки отбивать, то в атаки ходить. А кормленный он, немец, или голодный — нам все равно. Веселые ребята! Одним словом, стрелки. Кстати, наши знакомые. Мы их на Днестре сменяли. Закуришь? — Вытащил пачку махорки — кисетов Алябьев не признавал:
— Закуривай, курячи, кто не курит...
И, уловив на себе насмешливый взгляд Груздева, сглотнул последние слова — они были похабными. Не любил помкомвзвода и таких разговоров. Не терпел. И по этому поводу Алябьев как-то высказывался: «Говорят, что только женщины облагораживают общество. Врут, есть еще и помкомвзводы». Однако — Груздев это знал — Алябьев в тайне души завидовал ему, и потихоньку брал с него пример. И если уж заговаривался, тут же старался замять ненароком вырвавшееся слово. Вот и сейчас...
— Курить дело хорошее, но и поесть бы не мешало.
И, потыкав кулаком себя в бок, прибавил:
— Оно уже просит.
Булавин заметил:
— Отвыкать придется от мирных привычек. Теперь два раза в сутки, и полный тебе ажур.
Сменился Груздев, когда уже стемнело. В ведре, укутанном плащ-палаткой, Марьин принес кашу. Наскоро поев, Груздев вернулся в ячейку, вылез на бруствер и долго лежал, вслушиваясь в ночные звуки. Ветер принес издали хрипение заигранной пластинки. Это было не ново. Как видно, какой-то офицер, скорей всего командир роты, обер-лейтенант, выпил за ужином шнапса и теперь веселился.
Вернувшись в траншею, Груздев закурил и, присветив цигаркой, посмотрел на часы. Восемь вечера, или двадцать ноль-ноль. Наверное, днем кухня не приезжает.
Алябьеву он сказал:
— Последи за огнем. Интересно, из боевого охранения они стреляют или нет?
— Если стреляют, то дураки. Но пока молчат.
Потом Кирсанов показал им блиндаж. В этот час он был пустым. По ночам почти все стрелки стояли в ячейках.
* * *
Блиндаж оказался низким — не разогнешься. Но в нем можно согреться. Только теперь Груздев почувствовал, сколько холода вобрал он в себя за этот день. Вытянулся во всю свою длину на сухой шуршащей хвое и снова закурил. Холод уходил из него, вытесняемый теплом тела, и вместе с ним Груздева покидало напряжение, уступавшее место некоей внутренней мягкости. Она, эта мягкость, давала волю чувствам. Теперь Груздев не сопротивлялся.
Он мысленно ходил по привисленскому лесу, потом как-то незаметно ушел в прошлое — в первый день войны. И ему снова увиделась опаленная огненным зноем далекая станица. И сразу же вечер.
— Оля, мы что-то должны делать. Завтра же... Почему ты молчишь?
