За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
— Ну, почему ты молчишь?
Она взяла его за руку.
— Я думаю.
— Давай вместе, вслух.
— Вначале нужно про себя.
— Но разве мы не одинаковы?
— Завтра ты с Шуркой пойдешь в военкомат. Вас, конечно, никуда не возьмут. Это завтра. Но придет время... Вы и потом можете быть вместе. А я? И дело не только в расставании, просто у меня будет что-то свое. И об этом я должна подумать, чтобы не сделать ошибки. Ее допускать теперь нельзя. Ни мне, ни тебе, никому.
Она остановилась:
— Толя, поцелуй меня.
Это было неожиданно, так неожиданно, что он отступил на шаг.
— Толя, поцелуй меня.
Она ждала. И он подошел к ней, ткнулся лицом в ее щеку.
— Не так. В губы.
Он не знал, как это делается. Много раз думал, как подойдет к Оле, положит руки ей на плечи... И никогда не пытался это сделать.
А она все ждала. Он наклонился к ней и коснулся ее губ. Оля сказала:
— Это мы попрощались с детством, навсегда. Теперь мы взрослые.
Он не успел понять этого, а она попросила:
— Поцелуй еще.
И он снова наклонился к ней, и теперь все получилось легко и просто; губы у нее мягкие и теплые.
— А это на верность. У нас будет мало времени, и мы должны сказать друг другу все.
Она порывисто прижалась к нему, и он почувствовал на груди ее горячее дыхание:
— Я люблю тебя, Толя, все время любила, всегда. Но мы скоро расстанемся. И это на верность.
Он хотел сказать ей о себе, но не находил слов, даже самых простых, какими говорила Оля.
— Но откуда тебе известно, что скоро?
— Я знаю... Я старше тебя.
— Но мы одногодки.
— Когда одногодки, женщина всегда старше мужчины.
Опустила руки, сошла с дороги, точно хотела посмотреть на него со стороны.
— А теперь пойдем. Тебе надо поговорить с Михаилом.
Она обо всем подумала. Она все предвидела. Но все ли?
* * *
На следующий день они провожали Михаила. Анатолий думал о брате, о том, что, может быть, уже никогда не увидит его. В то же время каждую минуту он чувствовал рядом с собой Олю, и она как бы разделяла с ним его мысли и переживания, и от этого ему было не так трудно. Вот именно разделяла, хотя ничего не говорила. Но он откуда-то это знал, будто Оля стала частью его самого.
Еще через день, когда они с Шуркой собрались пойти в военкомат, их вызвали в школу.
— Поедете в колхоз на уборку урожая.
А утром, когда Анатолий зашел за Ольгой, она встретила его у порога — тихая, сникшая и в слезах.
— Я не могу ехать, у папы сердечный приступ. Но ты поезжай. Я побуду тут немного.
— Тебе помочь?
— Не надо.
— Может быть, я зайду к Юрию Петровичу?
— Папа заснул. Ты поезжай. Я приеду дня через два.
Вытерла слезы и улыбнулась. И проводила его до калитки. И пожала ему руку — в первый раз. Раньше они никогда так не прощались.
И он пошел. На углу оглянулся. Она стояла у калитки и смотрела на него. Родные зеленые глаза, на лбу светлая прядь волос. Помахал ей рукой и снова пошел, и не знал, что не увидит Олю ни через два, ни через три дня...
* * *
— Старший сержант, ты не спишь?
— Не сплю.
— Как ты думаешь, скоро война кончится?
— Наверное, скоро.
— Да, по всему видно, дело идет к годовому отчету.
— К чему? A‑а, ты же бухгалтер.
— Это не мои слова. Так всегда говорил старик, с которым я работал. Даже когда его дочку отвезли в родильный дом. Он был настоящий бухгалтер. А я счетовод.
— Но теперь ты станешь бухгалтером.
— Я многое забыл.
— Станешь. Главное, что ты любишь свое дело. То, что любишь, нельзя забыть.
— И все-таки... Я в армии почти три года. А ты?
— Немного больше. С ноября сорок первого.
— Но ведь мы...
— Да, ровесники. Я тоже с двадцать четвертого. Наш год тогда не призывали.
— Ты сам?
— Сам. После речи Сталина. Шестого ноября, помнишь?
— В общем помню. Но...
— Там говорилось, что у немцев танков больше, чем у нас. Нужны были отряды истребителей. Они создавались из добровольцев. Время шло тяжелое, и к возрасту уже не особенно придирались. Мне было тогда семнадцать с половиной.
— И ты...
— Не только я. Из станицы нас ушло трое.
— Значит, ты был пэтеэровцем?
— Нет. Имелись в виду гранаты и бутылки с горючей смесью. Но действовать нам довелось как стрелкам и при этом в разных местах. Я попал под Таганрог.
— Тебе пришлось и отступать?
— Пришлось.
— А я только наступал. Печку разжечь? Здесь есть дрова.
— Разжигай. Ночь длинная.
Она была длинной, почти бесконечной, эта зимняя ночь. Она всегда такая, если человеку не спится, если мысли водят его по дорогам прошлого. Водят и воскрешают давно минувшее и чаше всего нелегкое...
9
Удивительно быстро обживается солдат на новом месте. Просто уму непостижимо, как это делается. Поутру, к концу недели, глянул Груздев на нейтральное поле и уловил себя на мысли, что оно стало для него таким же привычным, непременным, как воздух, небо, автомат на груди, извилистая траншея и вся его трехлетняя окопная жизнь. Удивительно быстро... И пойми, разберись, как это происходит у солдата!
Вот лежит он под огнем на нейтральном поле. Где-то позади дорога — длинная, прямо-таки бесконечная, — по которой шел он в колонне. Где-то там, позади, полк разворачивался и принимал боевой порядок. Где-то там шел солдат в цепи и потом вместе с другими стрелками бросился в атаку. Без артиллерийской подготовки, без танков. Это называется атаковать с хода.
И вот добежал он до этого места. Добежал и какой-то очень важной частью сознания понял: дальше шагу сделать нельзя, уж очень плотный огонь. И лег. Весь вжался в землю — только голова чуть приподнята. И, может быть, даже не голова, а одни глаза. Смотрит, ощупывает острым взглядом каждый изгиб желтого бруствера
