За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

Давидка непонимающе посмотрел на него, взмахнул рукой, показывая не то назад, не то на небо, и, сокращая путь, свернул в бурьян. Побежал напрямик и еще быстрее, точно его кто-то настигал, может быть, сама война.

Все это показалось Анатолию смешным, и он засмеялся и пошел во двор к Краевым — к Оле. Ему хотелось движений, действий и при этом немедленных и решительных. Еще издали он услышал, что кто-то в доме поет. Наверное, Анастасия Владимировна — Олина мать. Она часто поет. Все песни у нее получаются на мотив «Каховки». На этот раз она пела действительно «Каховку»:

Ты помнишь, товарищ,

Как вместе сражались,

Как нас обнимала гроза...

Она резала морковку, пела и переступала с ноги на ногу, будто шла в строю — высокая, полная, на лице ни одной морщинки. Во внешности между нею и Ольгой нет ничего общего. Ольга похожа на Юрия Петровича, отца.

— А... Толик, — сказала Анастасия Владимировна. — Заходи, родной.

И громко:

— Олик, в нашем полку прибыло.

Она всех называет уменьшительными именами. Сорокалетнего Юрия Петровича даже на людях звала Юриком.

— Значит, Толик, воюем.

Он подтвердил:

— Воюем.

Оля вышла из соседней комнаты. Вслед за нею Юрий Петрович. Он пожал Анатолию руку, сказал:

— Серьезные, серьезные времена наступили, тяжелые.

Сказал негромко, он всегда говорит тихо.

— Юрик, не паникуй!

Анастасия Владимировна промаршировала в коридор.

Каховка, Каховка,

Родная винтовка.

Горячею пулей лети...

Оля смотрела матери вслед, и в ее взгляде Анатолий уловил не то жалость, не то грусть. Это удивило его.

Юрий Петрович сказал:

— Большая война, очень большая.

И совсем тихо:

— Уже погибло двести человек. От бомб...

По радио Анатолий этого не слышал. И вдруг он подумал о Федоре. Сам не зная зачем, шагнул к двери и остановился. Федор увиделся ему в мыслях загорелым, крепким, скачущим на коне в атаку — он в кавалерии.

— Пойдемте к приемнику. — Оля взяла его и отца за руки.

— А может быть, на улицу? — предложил Анатолий. Ему по-прежнему хотелось двигаться и что-то делать.

— Да, пойдите погуляйте, — подхватил Юрий Петрович. Он прислушался: — Марши передают.

Но они успели выйти только во двор, как их снова позвали в дом. По радио передавали Указ о мобилизации. Призывались все военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год.

— Включительно? — спросил Анатолий.

— Включительно, Толик, — сказала Анастасия Владимировна.

— Значит, и наш Михаил.

— И Михаил, — подтвердила Анастасия Владимировна и пошла на кухню. Оля снова проводила ее тем же взглядом — в нем и жалость и грусть.

Уже из кухни Анастасия Владимировна сказала:

— И не только Михаил. И я. Вот сготовлю борщ и...

«Да-да. Конечно, и она», — подумал Анатолий. И только теперь понял Олин взгляд. Анастасия Владимировна — фармацевт. В прошлом году, когда шла финская война, она уезжала на фронт и работала в полковой санчасти.

— Доварю борщ и...

Вскрикнула, точно так же, как Симочка, и уронив ложку на пол, шагнула в комнату, прижала к себе Олю:

— Девочка моя! Юрик!

Анатолий отступил в переднюю, тихо вышел во двор.

Что-то изменилось вокруг. Небо было все тем же, синим-синим. Кроны акаций бросали на землю дырчатые тени. Дома стояли на своих местах. Но что-то изменилось. Может быть, улица? По ней густо катят подводы — торопливо разъезжаются с базара хуторяне. Но теперь люди молчат. Почему они молчат? К одному из возов привязана корова. Она не успевает переставлять ноги, упирается. Голова опущена чуть ли не к самой земле, вымя болтается из стороны в сторону, из сосков на землю брызжет молоко. Но люди, сидящие на подводе, не замечают этого.

Да, что-то изменилось. И это что-то было не только на улице, но и в нем самом. И Анатолий почувствовал его — тяжелое, угловатое, как камень, давящее на сердце.

Напрямик, через огороды, он пошел к своему дому.

6

А в доме все было прежним, словно Анатолий никуда не ходил и все они только что, вот сейчас, услышали весть о войне. Симочка так и сидит на кровати. Она смотрит на репродуктор, из которого льется бравурная мелодия марша. На лице ее сложное выражение. Главное в нем — ожидание. Она, наверное, не удивится, если по радио сейчас скажут о Федоре. Она так же не удивится, если скажут, что войны никакой нет и все, о чем сообщалось, неправда.

Михаил возле окна. Но теперь он сидит. Смотрит во двор и молчит, как тогда. Бабушка тоже сидит. Качан капусты у нее на коленях. Она прикрыла его своими большими ладонями и тоже чего-то ждет.

«Никто не знает, что делать, — подумал Анатолий. — И я не знаю. Ведь этому не учили. Рыть окопы — учили. Стрелять из винтовки — учили. Отличить иприт от люизита — учили. Пользоваться противогазами — учили. И в школе и в кружках. А этому не учили».

Он остановился у двери и начал вспоминать. Ну что же? Что нужно делать в первый день войны? Нет, этому не учили. Но ведь это надо знать. Кто знает?

Этого многие не знали. Просто не верили, что оно придет, свалится на голову средь бела дня. Готовились и все-таки не верили... А прежний опыт забылся. Он часто забывается.

Поднялась бабушка. Она что-то знала. В ней заговорила мудрость лет.

— А ну, Натолий, давай дрова. Я пиду тисто ставыть. Михаила будэмо снаряжать.

И к Симочке:

— А ты, дивчина, в череду сбигай. Жизнь свое диктуе.

* * *

Было уже темно, когда к Анатолию пришел одноклассник Александр Крутов, а попросту Шурка.

— Папа уже уехал.

Отец у него хирург.

— И Ольгина мать тоже. Они вместе. И еще один врач с ними.

Ничего не сказав, Анатолий рванулся к Краевым. Шурка остановил его:

— Ольга сейчас сюда придет. Мы вместе с вокзала притопали.

— Плакала? — спросил Анатолий.

— Кто?

— Оля.

— А ихнее дело такое, — сказал Шурка и, увидев Олю, которая входила в калитку, тихо прибавил: — Все плакали.

Потом они втроем сидели на скамейке.

— Что ж теперь делать? — спрашивал Анатолий.

Оля молчала. У Шурки уже был свой план.

— Дело ясное. Надо проситься на фронт. Про добровольцев вон по радио полдня передают. Теперь программу-минимум побоку.

Эта программа была у них общей. Они составляли ее вместе. Еще