За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Подъем! Выходи строиться!

За селом младший лейтенант остановил взвод:

— Оборона противника прорвана на всю глубину. Немцы отходят в беспорядке. Но мы можем встретить не только подразделения, а и целые части. Справа и и слева по параллельным дорогам идут полки нашей дивизии. Танки ушли вперед на десятки километров. Совершенно ясно, что немцы остановить их сейчас не могут и пропускают. Задача нашего полка: уничтожая заслоны, двигаться форсированным маршем. Взвод выдвигается вперед на два — три километра и ведет разведку наблюдением.

Первый километр после привала самый трудный. Ноги тяжелые, а спина почему-то не разгибается. Кажется, что ты идешь выпрямившись. Но на самом деле тело в пояснице согнуто. Там все время чувствуется какая-то тяжесть. Потом — когда именно, этого не замечаешь, — ты действительно выпрямляешься и уже нет на тебе никакого груза. Приходят легкость и одеревенелость. Но ноги идут, идут без напряжения, руки размахивают в такт шагу, как бы независимо от тебя, и ты движешься. И можешь передвигаться очень долго. Потом поясница опять наливается тяжестью и ломят лодыжки. Но ты все-таки идешь. Идешь, пока не услышишь команду: «Привал направо!» Почему-то всегда направо.

Сразу же опускаешься в кювет, если он есть, и стараешься лечь так, чтобы ноги были выше головы. Хорошо, когда дорога грейдерная. Нет канавы — подкладывай под ноги вещевой мешок, каску и в крайнем случае автомат, только не насыпь на затвор земли.

Взвод шел, выбросив головной и боковые дозоры.

— Старшой, она очень красивая?

— Кто?

— Оля.

Они шли в головном дозоре — Груздев и Булавин. Обычно помкомвзвода идет в ядре. Но это потом, когда наступление входит в привычную колею. А в первые дни... В первые дни все кажется слишком значительным, необыкновенным. Когда назначали дозоры, Груздев сказал: «Я пойду в головном»... И Семиренко кивнул, словно по-другому и не могло быть.

Груздев смотрит на дорогу, ощупывает взглядом горизонт.

Булавин переспрашивает:

— Она очень красивая?

— Я над этим никогда не задумывался.

— Но ты любишь...

— Ну и что?

— Значит, красивая. Какие у нее глаза?

— Ты опять о лице.

Как объяснить ему?

— Понимаешь, она... стала частью меня самого. Я и она — это одно и то же. Мы живем друг в друге. А когда это началось, то лица я уже не замечал.

— Но ты давно ее не видел, и может быть...

— Не надо...

Что-то осталось недосказанным. Но Груздев никогда не останавливался на полпути.

— Время и встречи тут уже не имеют значения. Любовь дается человеку один раз. И она живет в нем до конца. И время тут ничего не сделает.

— Но, может быть, это не у всех?

— У всех.

И повторил:

— Я в этом уверен.

Еще раз осмотрел горизонт — далекий, ясный, холодный.

— Да, уверен. Нужно только ждать. Ко мне это пришло сразу. Но бывает, наверное, и по-другому. Тогда надо уметь ждать. И вот тут, наверное, некоторые делают ошибки. И еще, знаешь: надо верить друг другу.

— Верить. Это уже когда любишь ты и любят тебя. Ну, а если этого еще нет?

— Оно будет. У каждого человека бывает. Нужно только дождаться.

Булавин подобрал на обочине дороги прутик и шел, похлопывая им себя по ноге. О чем ты думаешь, Бухгалтер? Ты убежден, что некрасив. И страдаешь от этого. Я знаю. Но тебя будут любить, обязательно... Может быть, уже любили и любят сейчас. Только ты не знаешь. Тебе не сказали. Может быть, и ты носишь кого-то в сердце. И, наверное, никому не признавался. Но почему же люди не говорят об этом прямо? Сразу и прямо?

Булавин смотрел на дорогу, по сторонам, — делал то, что должен делать дозорный. Но в его глазах все время был какой-то вопрос. Ну, спрашивай же, спрашивай, Бухгалтер.

Молчит, не спрашивает. Идет, помахивает прутиком, будто и не было никакого разговора.

Это случалось с ним. Он как-то враз мог уходить в свою привычную оболочку. Укрывался за нею, как за броней. Особенность характера? Бухгалтер лукавит. Он старательно прячет свои чувства. Думает, что не поймут. Наверное, он все эти дни сожалел о своем признании: «Меня никто не любил».

Дорога сворачивает вправо. Степь ровная, голая. Белый снег, белесое небо. Булавин приостанавливается, сбивает с каблуков намерзший снег. И совсем неожиданно:

— Скажи, старшой, а откуда ты все это знаешь?

— Что именно?

— Ну вот то, о чем говорил.

— Это пришло само собой. Я об этом много думал. Почти три года.

— Ты счастливей меня. Я ничего этого не знаю.

Теперь Булавин был опять таким же, как в начале разговора. В сущности это очень странно. Война обнажает человека. Окопные солдаты всегда на виду друг у друга. И каждый предстает таким, какой он есть на самом деле. И духовно, и физически. Меру духовных сил открывают первые же бои. И здесь не убавить, не прибавить. А тело... Тут еще проще. Почти как в детстве. Во взводе любой солдат может сказать, какие у кого шрамы.

В нелегкой жизни у них много общего, и это делает их братьями. Они делятся табаком, хлебом, вестями из дому, мыслями. Но есть, есть уголок, который до поры до времени остается сокровенным. Может быть, потому, что они молоды. Ведь молодость всегда стыдлива. В тот день, когда им выдали шинели, какая-то часть жизни в них приостановилась. По дорогам войны шел солдат. Шел, закалялся, мужал. Но это солдат. А юность по-прежнему жила в сердце, в дальнем его уголке. Жила и ждала своего времени.

Булавин спросил:

— Наверное, тут каждый делает свои открытия.

— По-моему, для всех есть что-то общее.

— А почему ты сказал — помнишь, еще на плацдарме? — ты сказал тогда о душе. Руки можно отмыть, а душу...

— Я сказал не очень ясно. Насчет рук все правильно. А о душе... Тут я имел в виду другое. Не грязь, нет. Грязь на душе только у подлецов. К нам это не имеет отношения. Руки отмоешь, и они такие, какими были раньше. Но попробуй избавиться от того, что давит тебя там, внутри! Когда мы в последний раз виделись с Олей, мы были другими. Я не о наших отношениях, а как раз о душе.

— А ты давно встречался с Олей?

Булавин скосил на него глаза. Наверное, он хочет знать больше. Если говорить об этом, нужно рассказать все.