Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
Это было время, когда они только вылуплялись из скорлупы, когда из маленькой изолированной горной деревушки, потерянной для мира, с несколькими тысячами коренного населения она превращалась в быстро развивающийся современный город с железнодорожным сообщением со всеми частями света, с растущим числом состоятельных людей, наслышанных о красотах здешних мест и приезжающих сюда жить. По сути, это было начало их «бума» – бума, который временами сходил на нет, затихал, но так и не угас окончательно, пока через пятьдесят лет не произошел окончательный взрыв. Люди уже начинали учить язык и говорить на жаргоне, который был отработан до мелочей. Уже тогда можно было услышать много слов о прекрасных пейзажах, великолепном климате, чистоте кристальной воды. Весь словарный запас туристического сообщества только и ждал, когда его переведут на пышные фразы профессионального рапсодиста и гида Торговой палаты.
Захария Джойнер заверил незнакомца, что тот приехал в «самую великую страну в мире», и развил эту тему слогами витиеватой риторики, которой он владел в совершенстве. Что именно сказал Уэббер, не сохранилось, но, судя по его характеру, можно предположить, что его комментарий был прямолинейным, спокойным, к месту.
Затем разговор зашел о путешествиях и о железнодорожных поездках, которые в те времена были значительно сложнее и труднее, чем сейчас. Уэббер отметил, что он проделал весь путь из Балтимора, что поездка была долгой и утомительной, со многими пересадками, и что он будет рад, когда она закончится, потому что очень устал. Затем Захария рассказал историю о «Жирном» Рэе, сельском адвокате из Зебулона, которого Джойнер назначил окружным судьей во время своего первого срока на посту губернатора. «Жирный» Рэй никогда нигде не бывал, и когда он получил первые инструкции по ведению суда в Харрингтоне, приморском городке, расположенном в четырехстах милях от него, он был в восторге от перспективы увидеть так много в мире и сразу же приступил к исполнению гражданского долга. Он отправился верхом на лошади в Ливия-Хилл, затем на поезде до Миллертона, затем по железной дороге Эксетер и Западная Катоба до Эксетера, затем по железной дороге Белмонт, Флетчер и Западная Центральная до Сандерсона, затем по Сандерсону и Северо-Восточной до Дувра, затем по Дувру и Маунт-Артуру до Редферна, затем по Редферну и Восточному берегу до Беллами, где, измученный трехдневным путешествием, он обнаружил ожидающий его корабль. «Жирный» Рэй сразу же поднялся на борт и лег спать, а проснувшись на следующее утро, обнаружил, что судно причалило к месту назначения. Увидев на пристани толпу негров, он сошел на берег, нанял карету, доехал до гостиницы и потребовал у изумленного клерка немедленно прислать шерифа. Через пятнадцать минут он встретил не менее изумленного шерифа в своем номере и сказал:
– Я судья Рэй из Зебулона, и меня прислали сюда, чтобы открыть суд в Харрингтоне.
Шериф на мгновение потерял дар речи, а затем ответил:
– Черт возьми, это не Харрингтон. Это Балтимор!
Эта история была одной из любимых у Захарии, и он рассказывал ее с упоением. Он хорошо начал, и по мере того, как повозка поднималась по склону горы, истории сыпались из его уст бурным потоком. Не успели они доехать до Риджпоул Гэп – последнего поворота дороги, – как колеса попали в тяжелую колею. Двух женщин чуть не выкинуло из кресел. Они вскрикнули, а затем, когда поезд снова выехал из колеи, одна из женщин повернулась к Захарии и, опасливо хихикнув, заметила:
– О, сенатор! Я заявляю! Кажется, что все ямы на нашей стороне!
– Да, мадам, – галантно и без колебаний ответил Захария, – и все корни на нашей.
При этих словах его лицо не изменило выражения, а голубые глаза не утратили ни капли невинности. Но Роберту Джойнеру пришлось энергично прибегнуть к помощи носового платка и некоторое время громко сморкаться; когда он наконец оглянулся, Захария безучастно наблюдал за пейзажем, а Уэббер напряженно смотрел в сторону дилижанса, и его толстая шея и румяное лицо были багровыми.
Дамы вышли в Риджпоул Гэп, и с этого момента Зак Джойнер дал волю своей развратной жилке. Он спросил Уэббера, где тот собирается остановиться, когда приедет в город. Уэббер ответил, что не знает, но предположил, что там есть пансион или гостиница.
– Ну, – серьезно ответил Захария, – я сам обычно останавливаюсь у Джойнера.
Мистер Уэббер очень невинно поинтересовался:
– Это хорошее место?
– Да, – сказал Захария. – Если брать в целом, то это место подходит мне как никакое другое, которое я нашел. Там хорошая кровать и хорошее жилье, а миссис Джойнер известна как одна из лучших поварих в этих краях. А еще… – тут Зак лукаво огляделся по сторонам, потом наклонился вперед и, потрепав Уэббера по колену, доверительно сказал, – она тоже неплохо выглядит. На самом деле… – он снова огляделся вокруг, – когда я приезжаю сюда, то обычно сплю с ней.
Это было бесстыдно и возмутительно, но это был и Зак Джойнер. Однако один взгляд на изумленное лицо Джона Уэббера оказался слишком сильным для Зака. Он разразился хохотом, к которому присоединились кучер и судья Роберт Джойнер, а затем представился.
Как раз после этого и произошло то, что произошло. Дилижанс подъехал к небольшому подъему, где дорога пересекала полосу отвода нового железнодорожного полотна. Здесь работали бригады. Как раз в тот момент, когда они подъехали к переезду, мимо пронесся сменный паровоз с вереницей вагонов. Лошади взревели и фыркнули, и кучер отхлестал их кнутом. Затем мимо прогрохотал поезд, лошади пугливо потянулись через рельсы, паровоз свистнул – и лошади убежали.
Поезд несся по горной дороге с бешеной скоростью. Водитель зажал ногу на тормозе, тормозной стержень заскрипел, и когда они приближались к повороту, судья Роберт Джойнер протянул руку, схватил поводья и развернул дилижанс. Дилижанс завалился набок и почти перевернулся, а Захария упал на голову. Судья Роберт Джойнер и Джон Уэббер склонились над ним, пока кучер разворачивал дилижанс. Захария ударился головой о камень, и на лбу образовалась огромная синяя опухоль. Они расстегнули ему воротник и рубашку, растирали запястья и
