Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
Затем Уэббер встал, подошел к дилижансу, поговорил с кучером, залез под сиденье и достал бутылочку с лекарством «Средство Гловера» от лишая. Он вернулся, откупорил бутылку, наклонился над Заком, просунул горлышко бутылки ему между губ и вылил содержимое в горло.
Роберт сказал позже, что если бы Уэббер поднес паяльную лампу к спине Зака, эффект не мог бы быть более мгновенным. Он не встал, такой крупный, грузный мужчина, – он взлетел на воздух, как будто им выстрелили из пистолета.
– Великий Боже! – проревел он. – Вы меня сожгли!
Так в городе появился Джон Уэббер.
История ничего не потеряла от того, что Захария рассказал ее, и в кратчайшие сроки Джон Уэббер стал известен всем как «человек, который сжег Зака Джойнера». И эта история была характерна для этого человека: суровое средство и тупой, невыразительный способ его применения были характерны для всего, что он когда-либо делал. А самым характерным, как первым признал сам Зак, был тот факт, что «это сработало». Это стало началом того глубокого уважения, которое Зак Джойнер и его брат Роберт питали к мистеру Уэбберу на протяжении всей своей жизни.
Хотя в его внешности, несомненно, присутствовал оттенок гротеска, при знакомстве об этом быстро забывали из-за природного достоинства – чисто животного достоинства – этого человека. Во-первых, Джон Уэббер никогда в жизни не испытывал ни малейшего смущения из-за своей внешности. Он, конечно, не был тщеславен своей внешностью: он был последним человеком в мире, который обманывал себя. Он даже добродушно смеялся и говорил:
– Никто не даст мне приз за красоту на окружной ярмарке, да и не важно – все равно на жизнь надо работать.
Но и стыда он не испытывал. Он, как и любой человек, мог быстро обидеться на оскорбление или ущемление самоуважения, но при этом был совершенно лишен болезненной чувствительности. Он со спокойным весельем принимал благонамеренные, но порой довольно грубые шутки своих товарищей и даже мог обратить шутку против человека, равно как и порадоваться за него самого.
Мудрость его отношения заключалась в том, что он принимал свою внешность разумно и без стеснения.
– Внешность у меня не очень, – говорил он, – но жаловаться не на что. У меня всегда было хорошее телосложение, и это счастье, потому что всю жизнь, с двенадцати лет, мне приходилось много работать. Уверяю вас, на мою долю выпали тяжелые испытания, и я выполнял свою долю тяжелой работы; так что, даже если я не салонная красавица, я могу быть благодарен за то, что у меня хватило сил выстоять и принять тяжелые удары, как только они появились.
Это врожденное достоинство человека позволяло ему всегда сохранять то, что другие люди порой теряли, – собственное самоуважение.
Судья Роберт Джойнер говорил, что если бы Уэббер был «образованным человеком», то он мог бы «далеко пойти в мире», и в завершение он категорически заявлял:
– Из него получился бы прекрасный адвокат.
Единственный сын судьи Джойнера, Эдвард, впервые услышал эти слова от своего отца, когда ему было не более двенадцати лет. Он никогда их не забывал, и впоследствии ему казалось любопытным, что он вообще их запомнил. Обычно мальчик в таком возрасте не очень-то интересуется достоинствами джентльменов, которые украшают или могли бы украсить профессию юриста, даже если его отец – юрист, да еще и судья окружного суда. В этом отношении юный Эдвард Джойнер ничем не отличался от большинства других мальчишек. В то время его интересовало множество вещей, но юриспруденция категорически не входила в их число.
Среди того, что интересовало молодого Эдварда Джойнера, был цирк. Свой первый цирк он увидел примерно через полгода после приезда в город мистера Уэббера и тогда же впервые увидел мистера Уэббера. Возможно, именно поэтому он запомнил мистера Уэббера и мнение о нем своего отца, именно поэтому мистер Уэббер и цирк навсегда слились в его сознании – ведь он никогда не забудет, как мистер Уэббер помог цирку приехать в город. С тех пор юный Эдвард Джойнер, как и его отец, был уверен, что Джон Уэббер может сделать все, за что бы он ни взялся, и сделать это хорошо.
Это грандиозное событие касалось очень скромной версии цирка Барнума «Мамонт» и комбинированного шоу. Поскольку последний участок новой железной дороги еще только строился, все это было привезено на повозках через горы из Миллертона. У них даже был слон по имени Джамбо, и его тоже переправили через Голубой хребет – это было похоже на переход Ганнибала через Альпы. И, как вспоминал позже Эдвард Джойнер, в то время и в течение долгого времени после этого он хотел быть тем человеком, который сидел на черепе Джамбо и скакал через горы; а если он не мог им стать, то был готов стать помощником этого человека – или его мальчиком, или его учеником, или его камердинером, или его слуглой, или занять любую должность, пусть даже самую скромную, которую могла предоставить свита такого князя, – и затем, конечно, работать дальше.
Была весна. Снег в горах стаял, и река затопила низины. Большие цирковые фургоны, приехавшие в город, завязли на речной дороге в миле или двух от него и застряли там в грязи по самые ступицы. Циркачи пытались вытащить фургоны из грязи. Это была тяжелая работа, они сделали больше, чем могли, и вызвали бригадиров. У господина Уэббера было две упряжки железно-серых мулов, которых он использовал для перевозки: он сдал их в аренду циркачам в то утро и сам приехал, чтобы проследить за тем, чтобы с ними все было в порядке.
Было воскресное утро. Погода прояснилась после недельного дождя, и это был один из первых прекрасных апрельских дней. Судья Джойнер и его сын запрягли коляску и поехали посмотреть на веселье, и когда они приехали, мальчику показалось, что все жители города вышли встречать цирк. Они обнаружили, что часть цирковой процессии проехала нормально, но остальная часть застряла в грязи, а циркачи стояли вокруг фургонов, ругались, трещали кнутами по большим, напряженным лошадям и никак не продвигались вперед. С таким же успехом они могли пытаться вытащить эти тяжелые фургоны из Эверглейдс («вечные болота» – особый тропический природный территориальный комплекс, занимающий южную четверть полуострова Флорида, на территории одноимённого штата США). Как и рана Меркуцио, грязевая яма на дороге, может быть, и не была глубокой, как колодец, или широкой, как дверь
