Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

– Я полагаю, что и вы, и ваш муж – люди Севера, не так ли?

– Да, – пролепетала миссис Уиллетс, – но моя бабушка была южанкой.

– Из какой семьи? – Миссис Джойнер спросила с подчеркнутым интересом.

– Из семьи Марсден… – Миссис Уиллетс быстро ответила: – Семья Марсден из Виргинии.

– В каком именно? – Миссис Джойнер спросила с ледяной суровостью. – Юго-западное или Северо-восточное?

– Приливная полоса, – воскликнула миссис Уиллетс с почти отчаянной надеждой.

Миссис Джойнер слегка наклонила голову и сказала: – Ах!

Не следует думать, что это «Ах!» было теплым «Ах!» – «Ах!» дружеской капитуляции. Это было совсем не такое «Ах!». Но сообщается, что в нем было лишь ощутимое ослабление интереса, намек на то, что наступила очень мягкая оттепель, что наконец-то появилось нечто, что можно принять к сведению и серьезно изучить.

– А ваша мама? – спросила миссис Джойнер, отставляя чашку. – Она тоже была южанкой?

– Нет, – с сожалением ответила миссис Уиллетс, – она была северянкой.

Тут миссис Джойнер, как говорят, снова заметно напряглась, и миссис Уиллетс опрометчиво продолжила:

– Но она была Дайкман – Нью-Йоркская Дайкман.

– Это была одна из голландских семей? – резко спросила миссис Джойнер.

– Да, одна из самых первых голландских семей. Уверяю вас, одна из самых старых голландских семей!

Миссис Джойнер на мгновение замолчала, а затем, снова взяв в руки блюдце и чашку, заметила с первым слабым привкусом снисходительности в голосе:

– Я слышала, что здесь есть очень хорошие голландские семьи.

Тут миссис Джойнер отпила чай и осторожно поставила чашку и блюдце на место, а миссис Уиллетс, как говорят, издала долгий, медленный и вполне слышимый вздох облегчения.

Наконец миссис Джойнер снова заговорила:

– Я буду рада, – сказала она, любезно улыбаясь при этих словах, – зайти к вам, когда буду в следующий раз в городе.

Глава седьмая. Незнакомец, чья проповедь была кирпичной

Пятьдесят лет назад одним из самых необычных людей в городе Ливия-Хилл был человек по фамилии Уэббер. Многими любопытными и интересными способами, которые никто не мог предвидеть, ему было суждено повлиять на жизнь всего города. Джон Уэббер приехал в Ливийский Холм в 1881 году, и поскольку в истории его приезда был замешан знаменитый Захария Джойнер, она приобрела значительную известность.

Это было осенью – в начале октября – 1881 года. Судья Роберт Джойнер, брат Захарии, отправился в Миллертон, расположенный в двадцати четырех милях от города, чтобы принять участие в заседании окружного суда, которое проходило там в это время. Захария был в Вашингтоне, а на обратном пути заехал к брату в Миллертон.

В те времена железная дорога доходила только до Миллертона. Линия еще не достигла Ливия-Хилл, но в то время она уже строилась. Строительство именно этого участка железной дороги было огромной по тем временам инженерной работой. Как может убедиться любой, кто проедет по ней сегодня, линия на протяжении восьми миль между Миллертоном у подножия гор и Риджпоул Гэп на гребне, на высоте около четырнадцатисот футов, петляет туда-сюда, делая штопорные повороты и шпильки. Это красивая и захватывающая поездка – одна из самых красивых в Америке – и есть места, где можно семь раз увидеть трассу под собой.

В 1881 году все это находилось в процессе строительства. Бригады только заканчивали отсыпку полосы отвода: пути были проложены, по ним уже двигались рабочие вагоны и сменные локомотивы, но поездов по расписанию не было. Чтобы добраться до Ливийского холма, людям приходилось ездить на дилижансе. Он отправлялся из Миллертона каждый день в час дня и добирался до Ливийского холма в шесть, что было совсем неплохо, учитывая огромную тягу и подъем на протяжении первых восьми миль.

Дилижанс не представлял собой ничего особенного по меркам романтизма или Дикого Запада. Это была просто повозка с сиденьями на шесть человек, запряженная двумя лошадьми. Когда шел дождь, грунтовая дорога, петлявшая по склону горы к Риджпоул Гэп, превращалась в болото с липкой трясиной. И обычно, когда это случалось, пассажиры выходили и шли пешком.

В этот день Зак Джойнер приехал из Вашингтона на поезде, который прибыл в Миллертон в полдень. Они с братом поужинали в загородной гостинице «Таверна Крэндалла», от которой отходил поезд. Сам Уэббер прибыл тем же поездом. Захария обратил на него внимание, и пока они обедали в таверне, Зак прокомментировал брату необычную внешность незнакомца. После этого Уэббер сел с ними в дилижанс, и почти сразу же Зак, по своему обыкновению, завязал разговор с каждым, чья внешность его заинтересовала.

Дилижанс имел три ряда сидений. Впереди находилось место кучера, рядом с которым мог разместиться один пассажир; за ним, спиной к нему, располагалось второе сиденье, а напротив второго – третье. Всего в этой поездке было пять пассажиров. Судья Роберт Джойнер сидел впереди рядом с водителем, Зак – за водителем, лицом к Уэбберу, с левой стороны дилижанса, и две дамы, мать и дочь, которые ехали до Риджпоул Гэп.

Захария сразу же приступил к работе в своей обычной манере. Уэббер не знал, кто он такой, но другие люди знали. Через несколько минут они уже смеялись над его шутками, а Уэббер смотрел на него с какой-то недоуменной ухмылкой. Вскоре Зак спросил Уэббер, куда он направляется и не чужой ли он в этих краях, прекрасно зная, что да. Уэббер ответил, что никогда раньше не был в Старой Катобе, и сказал, что едет в Ливию-Хилл. Все еще любопытствуя, Зак спросил его, не является ли он «северянином». Уэббер ответил, что да, и что он родом из Пенсильвании.

Незнакомец с готовностью ответил на эти вопросы, но не дал о себе никакой дополнительной информации, поэтому Зак спросил его, не приехал ли он в гости. Уэббер ответил, что нет, что он каменщик и строитель, и что приехал в Ливия-Хилл, чтобы возглавить работы по строительству нового отеля, который Коркораны строят на Белмонт-Хилл, в центре города, и под который уже заложен фундамент. Зак уже сделал вывод, что этот человек был кем-то вроде рабочего, так как руки у него были толстые и сильные и, судя по всему, знали много тяжелой работы; кроме того, на указательном пальце правой руки Зак заметил ороговевшую мозоль, которая, как он теперь понял, была следствием упорной работы с кельмой. Даже в более поздние годы, когда Уэббер стал преуспевающим и ограничился тем, что руководил работой других, эта мозоль осталась, и ее всегда можно было почувствовать при рукопожатии с ним.

Новость о его роде занятий и целях была воспринята всеми с