Город ночных птиц - Чухе Ким
После возвращения на работу мы без лишних слов поняли, что больше не сможем танцевать исключительно друг с другом. Как Нуреев и Фонтейн, мы танцевали вместе все важные постановки, если только один из нас не был травмирован или болен. Такое молчаливое согласие – один из величайших знаков почтения в искусстве, где исполнителям отказано в полной автономии. Что это значило: танцовщики вместе – больше чем просто пара, важнее, чем администрация, к ним стоит относиться как к чему-то исключительному и ценному, подобно последней паре вымирающего вида птиц. Теперь же Лоран отметил восстановление Саши в труппе, поставив его в «Лебедином озере» с двадцатилетней sujet по имени Тейя. Директор посчитал нужным пояснить, что Саше лучше вернуться тихо, что в свете текущей напряженности двое русских на сцене – это могут расценить как провокацию.
Как-то днем, во время самостоятельной подготовки к «Дон Кихоту», я вдруг почувствовала, что не могу двигаться. Такое иногда случается с танцовщиками: я знала про то, как известная американская балерина однажды проснулась здоровой, но по какой-то причине лишилась возможности вертеть шеей. А ведь шея – самое главное, особенно если ваш коронный номер – вращения. Я осторожно покачала головой, убедившись, что тело меня еще слушается. Но, пока играла музыка Минкуса, мои ноги отказывались прыгать. Стояла пасмурная погода, и окна пропускали только мутные осадки дымчато-серого света. Я выключила музыку, и мои уши заполнило жужжание ламп дневного света. Зеркала были в подтеках, а пол – потертый и липкий. Все, что раньше дышало романтикой и историей, теперь выглядело до ужаса обыденно.
Наконец я, глубоко дыша, легла на пол и подождала, пока к пальцам ног не вернулась чувствительность. Я уставилась в сводчатый потолок и подумала, что в глазах окружающих я была лишь немногим лучше Саши. И я была солидарна с ними. Не потому, что я русская и его невеста, не потому, что я в чем-то виновата. Проблема была не только в Украине, но и в гуманизме как таковом: голод, насилие, угнетение и ужасающая нищета обосновались на всех континентах. Я впервые засомневалась, что искусство так уж важно для мира. Мои самые значимые достижения были до смешного несущественными – и, как бы я ни танцевала, мир все равно бы продолжал гореть синим пламенем. И посреди пепла и пожарища я посещала занятия, репетиции, выходила на сцену, словно ничего вокруг не происходило. В нашу эпоху невозможно искренне служить искусству, высшим проявлением которого была самоотверженность. Вот в чем истинная природа искусства, а я была так же далека от нее, как если бы и не помышляла о ее существовании. Но какой у меня был выбор?
Этими мыслями я ни с кем не делилась, особенно с Сашей. Мы вообще почти не разговаривали друг с другом, тем более о причинах наложенного на него дисциплинарного взыскания. Но, к чести Саши, события отрезвили его, лишили и иллюзий и спокойствия. И, хотя он старался не высказываться на этот счет, я знала, что он все время волновался за бабушку с дедушкой – и что он заплатил огромные деньги, чтобы все-таки вывезти их в Западную Украину. Он больше не высказывался резко – ни во всеуслышание, ни приватно. Вместо этого он замкнулся и ушел в себя, чего я никогда прежде за ним не замечала. Даже после возвращения в театр, которое прошло до предела гладко, Саша оставался мрачным и холодным. Так я поняла, что он не был просто ужасным человеком. Он впал в депрессию.
Когда в декабре настал его день рождения, я приготовила для нас изысканный ужин: лесные грибы в вине и свежую пасту. В тот вечер он танцевал «Щелкунчика», и, так как часики тикали, я стала волноваться, что домой он не придет. Я то и дело вынимала из духовки еду и ставила ее обратно на самую низкую температуру. Спустя какое-то время я задула свечи, чтобы воск не поплавился еще сильнее. Ближе к полуночи я сняла платье и переоделась в пижаму, сдерживая слезы. И тут я услышала, как повернулся ключ в двери. Пришел Саша. Он уставился на накрытый стол.
– Что это такое? – спросил он, будто я что-то натворила.
– Ужин приготовила на твой день рождения. Он в духовке, если хочешь.
Я ушла в спальню и бросилась на кровать. Я слышала, как он шуршит, и предполагала, что он разденется и примет душ. Вместо этого он вошел ко мне и сел рядом с тарелкой пасты.
– Вкусно, – сказал он.
– Все уже холодное.
– Нет, еще не остыло. – Он навертел немного пасты на вилку. – Вот, попробуй.
Я долго лежала неподвижно. Он многие месяцы не вел себя так нежно со мной – и то же самое можно было сказать про приготовленный мной ужин. В наших отношениях мы достигли точки, когда должны были либо ухватиться друг за друга, либо дать течению времени навсегда разлучить нас. Мы долго были вместе – может быть, даже слишком долго, – и устали друг от друга. Однако под выгоранием скрывалось и что-то столь же несокрушимое, как сейф, обнаруженный в обломках дома после землетрясения. Просто ни один из нас не знал, что внутри того сейфа.
Я оттолкнулась от кровати и съела лапшу с его вилки.
– Вкусно.
Он улыбнулся мне, и в уголках его глаз появились морщинки. Золотистые волосы кукурузными рыльцами опадали вокруг его лица. Я положила голову ему на грудь, и он, ничего не говоря, притянул меня к себе. Как в фильме, который я когда-то посмотрела ночью в гостинице, когда выступала с гала-концертом в Мадриде. Фильм был о человеке, которому нужно было перебраться на другую сторону пропасти в нескольких сотнях метров над землей. И единственное, что он мог делать, – ступать в пустоту, рассчитывая, что мост появится сам собой. И именно это и произошло: он прошел по невидимому мосту. Я чувствовала себя, как тот герой, – только навстречу мне с другой стороны через пустоту шел Саша. Любовь – по большей части мираж, который может стать реальностью, если оба человека рискнут поверить в него.
