Раскольники - Владислав Клевакин
– Его, может, и помилует новый царь, – ехидно произнес стрелец, нарочито тыкая пальцем в Хлыстова. – Тебе же всю жизнь в колодках гнить.
– И кто теперь царем будет?
Стрелец присвистнул.
– Ясно кто, сын Федор Алексеевич, отпрыск его, как полагается. Даруй ему, Господь, здоровья и справедливого правления. – Стрелец возвел глаза к небу и вновь набожно перекрестился.
Колокола на московских соборах не умолкали. Вороны и галки с тревожным гоготом сорвались с насиженных мест, сделав и без того хмурое московское небо еще темнее.
К каторжным подошел старший стрелец.
– Кончай работу, каторжане. Отведи, Семен, их в камеру. На этой неделе работ не будет. Траур по почившему государю.
Семен понимающе кивнул и ткнул Зосима в плечо рукоятью плети.
– Собирайся, вор, – разговорился он. – Доложу вот в приказ про речи такие, быстро с топором познакомишься.
Зосим даже не дернулся от его слов, а степенно встал, размял кисти рук и протянул их Семену, чтобы тот надел на них цепи. В отличие от Хлыстова, Зосима на работы выводили строго в цепях, зная его злодейские делишки в московских слободах. К тому же богатырское телосложение заставляло караульных стрельцов опасаться крутого норова нелюдимого великана. Хлыстов же, наоборот, слыл среди караульных безобидным человеком, в кандалы попавшим по недоразумению или по дьявольским проискам. По крайней мере, такие разговоры шли за спиной бывшего стрельца.
Яков Хлыстов надеялся, что государь сменит гнев на милость и все же отпустит его обратно в Пустозерск. Наденет он вновь свою старую стрелецкую форму, сожмет в ладонях пищаль, и время потечет в обратную сторону, словно и не было в его жизни никакого Аввакума.
Но сегодня все круто изменилось со звоном колоколов московских церквей и соборов. Прежний-то царь умер, а новый ничего и не знает о нем, горемычном, а даже если и знает, до Якова Хлыстова ли ему сейчас? Не скоро он еще свой родной Пустозерск увидит.
Зосима и Хлыстова, как и остальных каторжан, присоединившихся к ним по дороге, повели через московские слободы к Китай-городу. Хлыстов очень удивлялся, как же не похожа эта столичная жизнь на его прошлую в Пустозерске. Все куда-то спешат, бегут, кричат. Везде толпы нищих и убогих попрошаек с протянутой рукой. Красивые барышни в мехах, выглядывающие из окон карет. Даже московские стрельцы и те словно щеголяли в красных новых кафтанах. Берендейки у них на широком кожаном поясе, смазанном маслом и оттого сверкающем новизной. А главное, шапки стрелецкие подбиты хорошим мехом, не в пример его шапке, где мех уже полез клочьями.
«И чего сидели в этой дыре Пустозерске?» – размышлял Яков, меряя шагами дорогу до Китай-города.
В отличие от Хлыстова, Зосим не предавался пустым и несбыточным мечтам. Его мозг яростно искал возможность побега с каторги. Не раз он бегал от московской стражи. И дай Бог, не последний. Сложить голову под топором палача невелика честь, а вот заполучить свободу и уйти на Дон или Волгу, как те разинские сотоварищи… В том для него, бывшего разбойника, так и не ставшего, несмотря на все старания преподобного Елеазара, послушником, были и честь, и жизненный фарт. А коли так, он, Зосим, свое еще возьмет. Еще остались на великой реке Волге лихие атаманы и казаки.
Заметив столпившихся у часовни Святого Пантелеймона чернецов, Зосим вспомнил про двух иноков, Симону и Енакие, к которым он прикипел всем сердцем в дни своего пребывания на Соловецком острове. Угрюмый великан даже пустил слезу, чем несказанно поразил Якова Хлыстова. О горькой судьбе поморской девки Ульяны, помершей в одночасье, бывший караульный стрелец слышал от самого Зосима. Об иноках Соловецкой обители Енакие и Симоне, а также о преподобном старце Елеазаре Зосим предпочел умолчать.
Колокола не умолкали, чем очень раздражали Зосима. Он считал усопшего царя главным виновником всех своих бед на этой грешной земле.
У Китайгородской стены стоял длинный барак из сосновых бревен, куда на ночь запирали каторжан. Сторожили барак с десяток караульных стрельцов. На ночь цепи с наиболее ретивых колодников снимали, давая их рукам и ногам свободу действий. Через два часа после окончания работ и завершения вечерней молитвы каторжанам приносили миски с варевом. Дрянная похлебка из рыбьих голов и ячменная каша с запахом несвежего мяса. Но и тому, что приносили, каторжане были несказанно рады, так как тяжелая физическая работа требовала сил. Хотя с такого варева откуда она возьмется?
Стрелецкий караул у барака каторжан уменьшился.
– На оцепление в город сняли, – угрюмо бурчал Зосим.
– Погребение старого царя, затем венчание на царство молодого царя. Сколь еще нам в бараке куковать? – возмущались, сидя по нарам, каторжане.
Вывод на работы прекратили. Столица жила плачем и ликованием.
– Сейчас бежать надо! – подговаривал Зосим Хлыстова. – Улицы полны народу, нырнул в толпу – и поди ищи.
Хлыстов сомневался в правильности такого решения для себя. Сбежишь – объявят тебя беглым вором, тогда век домой не воротишься. Будешь, как лихие людишки, по Волге разбоем промышлять. А у него семья в Пустозерске. Нет, не пойдет он за компанию с этим великаном. Дождется помилования от молодого царя. В том, что оно будет, Хлыстов не сомневался. Испокон веку так было. Новый царь, восходя на русский престол, миловал многих каторжан. С учетом вины дела многих каторжан пересматривались. У кого каторгу заменяли выселением, других же вместо четвертования пороли плетьми и отправляли на каторгу.
Вот и ему, Якову Хлыстову, с учетом вины его каторга не грозила. Не разбойник он, не убивец, ни какой другой лиходей. Стало быть, надежда на пересмотр его участи была высока. Ртищев обещал не забыть про него, по истечении года напомнить государю об искуплении вины. Год минул. Пронеслись, словно холодные ветры, Рождественские гуляния. Так и Великий пост, предшествующий Пасхе, придет.
Хлыстов не заметил, как оказался у дверей каторжного барака. Караульный, громко хлопнув толстой деревянной дверью, что-то невнятно фыркнул и направился в сторону караульной избы. Сквозь затянутое бычьим пузырем маленькое оконце с железными прутьями его фигура быстро растаяла, оставив Хлыстова и других каторжан наедине с собой. А ведь когда-то и он, Яков Хлыстов, нес караулы. Только тогда он был по другую сторону окна. «Будь неладен этот протопоп», – тяжело выдохнул Хлыстов, усаживаясь на соломенный тюфяк, брошенный на деревянные нары.
За оконцем смеркалось, и каторжане зажгли лучину. Свечи были не положены, а лучина в самый раз. Зосим достал из своего тюфяка мешок с игральными костями.
Заметив удивленный
