Раскольники - Владислав Клевакин

Ртищев улыбнулся, зная, что ожидания царя были не напрасны.

– Здесь он, государь.

Царь поднял брови.

– Довез стрельца, значит, Елистратов.

– Довез, государь, – подтвердил Ртищев. – В приказ сдавать не стали. В Коломенском он.

Царь отложил бумаги и перо.

– Это хорошо, Федя.

Ртищев расплылся в улыбке от похвалы царя.

– В подвал во дворце свели.

– Не били? – поинтересовался царь.

– Волос с головы не упал, – обнадежил царя Ртищев.

– Правильно, успеете еще кости вывернуть, коли виновен, – добавил царь. – А что Елистратов говорит? – осведомился Алексей Михайлович.

Ртищев пожал плечами.

– Я и не спрашивал, государь.

– Сам спрошу, – пробубнил про себя царь. – На то и привезли в Коломенское.

Алексей Михайлович накинул на плечи кафтан.

– Идем, Федя.

– Может, стражу возьмем, государь? – спросил Ртищев. – Вдруг буйный стрелец-то.

Царь усмехнулся.

– Коли ни один волос, Федя, со стрельца не упал, значит, не буйный.

– И то верно, государь, – согласился Ртищев.

Царь быстрым шагом поспешил на нижние этажи. Ртищев едва успевал за царем. Тихо и мягко распахивались широкие двери, мелькали ступени лестниц.

«Куда спешит так царь? – размышлял Ртищев. – Никуда этот стрелец не денется уже».

Хлыстов двинул рукой. Железное кольцо с замком плотно облегало кисть руки. Натирало до мозолей. Цепь кандалов была короткой. Один ее конец был у Якова на руке, другой конец был зацеплен за вмурованное кольцо в каменной стене. Ни лежанки с соломенным тюфяком, ни решетки на входе он не заметил. Не тюрьма это, понял Хлыстов. Временная камера.

По дороге Хлыстов видел, что привезли его к огромному расписному терему, похожему на дворец. Больше ничего не сказали. Завели вовнутрь и спустили вниз. Единственным из мебели, что выхватили из темноты глаза Хлыстова, был деревянный табурет, притаившийся в углу каморы.

– Хоть что-то, – с облегчением выдохнул Яков.

Однако до табурета было не дотянуться. Цепь, которой его приковали к стене, была слишком коротка, чтобы узник мог сам достать табурет. К его услугам был только каменный пол. Чтобы стоять или лежать. Яков сел на пол и вытянул ноги.

Сверху раздавались чьи-то шаги, где-то снаружи едва слышно доносилось ржание лошадей. Единственное, что нравилось Хлыстову в его нынешнем узилище, – то, что не было слышно писка крыс, неизменных спутников любой тюрьмы. Да и пол в каморе вроде бы был сухим и чистым.

«Ненадолго эта камора для меня», – подумал Хлыстов. Словно в подтверждение его слов железная дверь в камору заскрипела, щелкнул тяжелый запор, и на пороге появился бородатый мужик в красном кафтане. Деловито осмотрев кандалы Хлыстова, он кому-то снаружи кивнул и вышел, не закрывая двери.

Человек, вошедший в камеру, был среднего роста, с аккуратно постриженной и ухоженной бородой. Кафтан посетителя был расшит золотыми нитями. Хлыстов сразу обратил внимание на их блеск в полумраке. Вслед за незнакомым господином в комнату ворвался Ртищев с табуретом в руках. Но табурет, что держал Ртищев, разительно отличался от того, что предназначался для узников. Ртищев выдвинулся вперед и поставил табурет в метре от богатого господина. Кивнув головой, постельничий встал чуть позади и внимательно уставился взглядом на Хлыстова. Столь пристальный взгляд незнакомых людей даже смутил Якова, и он молчаливо опустил глаза в пол.

– Ну, здравствуй, Яков Хлыстов, – язвительно изрек богатый господин. – Вот и я тебя в гости дождался.

Яков понял, что перед ним сам царь. Но показать страх перед царственной особой – значит самого себя понапрасну завинить.

– Вроде и не звал в гости, государь.

Алексей Михайлович усмехнулся.

– Если я кого в гости зову, ко мне со всех ног сами летят.

Ртищев за спиной хихикнул.

– Так ежели бы позвал, государь, я бы и сам прилетел, не слуги твои под руки бы привезли.

Царь улыбнулся.

– Верно говоришь. Вину за собой знаешь?

– Догадываюсь, государь, – промычал Хлыстов. – Бес попутал.

– Да не бес тебя попутал, – изрек царь. – Прельстился на уговоры Аввакумовы.

Царь пристально посмотрел Хлыстову в глаза. Яков склонил голову.

– Помилуй, государь, разве тут не поддашься?

Алексей Михайлович прокашлялся.

– Знаю, о чем ты, стрелец. Сам проповеди протопопа, словно песни соловьиные, слушал. И сейчас бы протопоп пел, ежели бы во власти нашей царской не усомнился.

Хлыстов кивнул.

– Многие письма Аввакумовы, государь, мы сожгли, в которых он на тебя хулу возводил.

– Про то знаю, – изрек царь. – Елистратов мне доложил слова вашего воеводы. Не признает протопоп Аввакум царя главой церкви Христовой, словно не имеет закона государь в церкви вершить правду, – с тоской изрек Алексей Михайлович. – А ты как считаешь, стрелец? – спросил царь.

– Государь в праве своем в государстве, Богом ему данном, свой закон устанавливать.

Ртищев услышав такие слова, аж крякнул.

– Видишь, Федя, какой у нас народ.

Ртищев, скривил лицо и выдавил из себя:

– Ну, государь, народ у нас разный. Немало мы на своем веку бунтов пережили.

Царь покачал головой:

– Прав ты, Федя, разный у нас народ.

Хлыстов почувствовал перемену в настроении царя. Словно смягчился сердцем государь. Самое время покаяться, не то ночевать ему в подвале Разбойного приказа.

– Прости, государь. Каюсь. Не губи. Готов искупить вину.

– Искупишь обязательно, – пробубнил Ртищев. – Дай только срок.

Алексей Михайлович повернул голову и сердито глянул на Ртищева. Федор крепко сомкнул губы и показал царю жестом, что больше не проронит ни слова.

– Ну и как там протопоп-то? – поинтересовался царь. – Не болеет, не смущает ли народ проповедями?

Хлыстов замотал головой.

– Здоров как бык Аввакум, государь, да и кого смущать-то ему? Сидит Аввакум один в своем срубе, а вокруг забор да караул наш стрелецкий.

Царь улыбнулся.

– Докладывал мне воевода Неелов, что острог новый поставили.

Царь привстал с табурета. Хлыстов насторожился. Вот она, минута, когда судьбинушка его горемычная решается. Яков зажмурил глаза, готовясь услышать страшное.

Царь выпрямился.

– На сей раз казнить я тебя не буду, стрелец, – спокойно изрек царь, – в кандалах в ссылку тоже не отправлю. Ты и так в своем Пустозерске как в ссылке.

Ртищев опять хихикнул, но тут же замолчал.

– Поедешь в свой Пустозерск, но позже. Скажешь всем: миловал государь. Ну а искупление вины твоей тебе обязательно будет. Как понадобишься, письмо воеводе пришлем, в нем и будет твое искупление.

Царь вышел из темницы.

– Ртищев, освободи стрельца! – услышал Хлыстов издали голос царя.

Яков ликовал.

– Ты не больно-то радуйся, – осадил его постельничий. – Искупление-то царское горче горечи оказаться может.

Но Хлыстов его уже не слышал. Полетели к небу молитвы Спасителю и Царице Небесной.

С Якова сняли кандалы и выставили из дворца наружу. Воздух был свеж и приятен. Хлыстов заметил, что, несмотря на