Раскольники - Владислав Клевакин
– Смотри, Хлыстов, у самого царя в Коломенском дворце в гостях побывал, – сопроводил его с издевкой Ртищев. – А мог бы в Разбойном приказе до сего дня крыс кормить. Молись за здоровье государя.
Ртищев скривил морду и, развернувшись, медленно пошел к крыльцу. Яков обернулся. Хоть раз в жизни посмотреть на царев дворец, коли уж здесь очутился. Перед глазами простого стрельца предстал расписной сказочный терем. Коломенский дворец Алексея Михайловича Романова сверкал на солнце маковками и шатрами прижавшихся друг к другу крыш царевых домочадцев. К ним жались купола домашних церквей.
В самом центре фасада сверкало причудливой резьбой парадное крыльцо, через которое дворец посещали иноземные послы и иные важные гости. От кричащего всеми цветами радуги великолепия у Хлыстова открылся рот. Вернул Якова на грешную землю грозный окрик возницы на козлах крытой кареты. Хлыстов перекрестился и, повесив голову, побрел по дороге в сторону столицы.
Зима 1675 года выдалась не слишком морозной, но все-таки достаточно холодной, чтобы разрисовать белыми узорами маленькие слюдяные оконца в избах московских посадов. Иногда мороз все же набирал силу, и тогда посадские безжалостно топили печи домов, из труб которых в звенящее прозрачностью небо устремлялись белые нити.
Москва-река и Неглинная были настолько плотно скованы оковами льда, что по ним безбоязненно могли ехать сани с грузом. Наплавной деревянный мост напротив Всехсвятских ворот Белого города, соединявший обе части Замоскворечья, теперь был разобран за ненадобностью. Грузы зимой можно было перевозить по крепкому льду.
Рядом с наплавным мостом государь Алексей Михайлович задумал возвести новый каменный мост, дабы старый наплавной не мозолил своей архаичностью взоры гостей государства. Точнее сказать, новый каменный мост задумал возвести еще его отец, первый царь Михаил Федорович, но Бог не дал. Нынешний государь все же решил вернуться к задумке своего отца.
Деревянные бараки для мастеров и каторжан, свозящих на подводах к Москве-реке камень, поставили у башни Белого города, чтобы не так далеко ходить было. Обтесанные на каменоломнях камни для каменных острых быков, о которые будет весной биться идущий по реке лед, свозили на телегах под навесы на берегу. Каторжане, молча утирая рукавицами холодные сопли, выгружали каменные блоки с подвод, бросая кривые взгляды на караульных стрельцов, расхаживающих между прибывающими подводами.
Харч привозили прямо на место работ. Обставили это действо словно праздник. Для каторжан еда и вправду была праздником. Работа тяжелая, многие не выдерживали и умирали от недоедания или болезней. Подвода с кобылой, на упряжь которой были привязаны красные ленты и звенящие бубенчики, с веселым звоном подкатила по накатанной колее к навесам с уложенным за вахту камнем. С подводы спрыгнул довольный рыжебородый мужик в овчинном тулупе и бодро застучал колотушкой по деревянной уключине саней. Каторжане медленно отрывались от работы и, тяжело переступая по снегу, потянулись к подводе.
– Чего тянетесь, как дохлая кобыла? – заорал во все горло мужик с колотушкой. – Харч остынет.
Он резким движением начал откидывать сложенную на подводе овчину, обнажая дышащие горячим паром чугунки.
– Поспешай, народ каторжный, харч получать! – приговаривал он, поддевая деревянным черпаком очередную порцию дымящейся каши.
Каторжане, столпившиеся у подводы, жадно тянули навстречу свои деревянные миски. Вслед за черпаком в миску тут же летел кусок черного хлеба и кусок сала. Получивший свою порцию бедолага отходил в сторону и доставал из кармана грубо вырезанную деревянную ложку, облизывал ее и с чувством собственного достоинства, которое еще не успели отнять каторжные работы, погружал в горячую кашу.
Закончив раздачу доставленного харча, мужик с колотушкой быстро укрывал обратно овчинами уже пустые чугунки и качал головой, что-то приговаривая про себя, затем он прыгал на подводу, изрыгал какое-то богомерзкое ругательство и дергал поводья кобылы. Кобыла фыркала, испуская белый пар сквозь заиндевевшие ноздри, дергалась и тащила сани обратно.
Ели медленно, смакуя каждую зачерпнутую ложку, осознавая, что накормят их только вечером, уже в самом бараке. Несмотря на неспешное употребление, каша быстро исчезала из мисок. Кто-то жадно облизывал пустую миску, а кто-то нет, но ложку обязательно облизывали все. У кого был кусок материи или платок, обтирали ложку им, только потом степенно убирали ее обратно в карман.
На лед Москвы-реки с гоготом и веселыми криками высыпала ватага ребятни с деревянными санками. Дети залезали на заснеженный склон в том самом месте, откуда встанут первые каменные опоры нового моста.
Хлыстов улыбнулся, глядя опухшими глазами на их веселую возню. Скатываясь на санках до середины реки, ребятня засыпала друг дружку холодным снегом, отчего их щеки покрывались румянцем, словно яблоки в саду у царя Алексея Михайловича.
Первыми ударили колокола Архангельского собора, к ним присоединились колокола Успенского, затем и остальные. Ребятня застыла, а потом испуганно заозиралась и вовсе разбежалась в разные стороны.
– Чего это на Москве колокола разбренчались? – Зосим оторвал взгляд от пустой тарелки и посмотрел в небо.
Звон колоколов Успенского и Архангельского соборов Кремля в этот момент был настолько тягучим и печальным, что растянулся от всех Кремлевских башен, завис над многочисленными слободками Москвы. Его тут же подхватили ближайшие к Москве посады, а вскорости и все Русское царство утонуло в этом печальном звоне, оставив мирские заботы на потом.
«Видать, помер кто-то из бояр», – попытался успокоить самого себя Хлыстов, но успокоение не приходило, словно игла в сердце засела.
Точно такой же перезвон он слышал, когда оставил мир первый царь из династии Романовых – Михаил Федорович. Зосим поднял один из блоков, поставил его рядом с другим блоком и меж ними бросил сучковатую доску.
– Нам до того дела нет, – безразлично произнес он, усаживаясь на самодельную скамью.
Сейчас Зосима больше занимали его сапоги, подошва которых уже начала отходить от кожаного верха.
– Чего раскудахтались? – Перед каторжниками возник сухопарый стрелец, что водил их от темницы до перестраиваемого в камне Всехсвятского моста.
Зосим, скривив лицо, злобно бросил ему в ответ:
– Видать, еще один из вашего сучьего племени к Богу на суд отправился.
Стрелец со злостью выдернул из-за пояса плеть и рявкнул:
– Ты, холоп, говори, да не заговаривайся! Сам государь Алексей Михайлович в Царство Небесное отошел.
Стрелец при этих словах опустил руку с плетью и перекрестился. Зосим довольно выдохнул и повернулся к Хлыстову.
– Говорил я тебе, Яков: и нам в споможение будет. Это тот царь, что воевод своих посылал обитель нашу штурмовать. За все воздастся.
Хлыстов сел на камни,
